Самоорганизация и неравновесные
процессы в физике, химии и биологии
 Мысли | Доклады | Самоорганизация 
  на первую страницу НОВОСТИ | ССЫЛКИ   

Владимир Личутин из Часлова. Год девяносто третий
от 27.03.07
  
Мысли


Деревня Часлово появилась

Нет, мы не бежали с женой из столицы заполошно, как обреченные лишние люди, которым не досталось места у пирога, мы осмысленно сошли на землю лишь на то время, которого хватило бы одуматься, размыслить случившееся, найти верные обходные пути, пока на главной дороге повсюду наставлены вражьи засеки и заставы. Да и надо было как-то кормиться, а земля, если ты имеешь руки, норов и крестьянские привычки, не даст пропасть с голоду. Этот глухой угол, похожий на скрытню, на староверский скит, с родиной, конечно, и рядом не поставить, но с годами я невольно притерпелся, притерся, пригляделся к опушкам и заполькам, болотцам и озеринам, к темной глухой речушке с пудовыми щуками, посчитав за свои, и в ответ каждый клоч земли родственно, тепло прильнул ко мне, каждая березка на межах, каждая тропка в сосенниках умостились на сердце так плотно, будто я родился здесь, в серединной Руси, а не у Белого моря.
***
...Прислушиваясь к треску сполошливого огня, мы зачарованно глядели в устье печи, где на жертвеннике в яром живом пламени сгорали березовые дровишки, чтобы своим теплом участливо подбодрить нас, грешных, и подтолкнуть к жизни.
Изба скоро отпотела по углам и, очнувшись, выплыв из долгого забытья, глубоко с укором вздохнула…Еще день-другой ей отходить от памороки, выплывать из зимнего летаргического сна, привыкать к почужевшим хозяевам, которые так легкомысленно покинули свое гнездовье на долгие месяцы.
И когда неотложные дела были улажены, а спать ложиться еще рано, когда, казалось, на всю вселенную мы остались одни, позабыты, позаброшены и никому-то не нужные, когда деятельный народ в столице что-то крутил, выбивал, горячился, кипел и мучился, стремился приманить судьбу к себе, умилостивить решительным поступком, а мы вроде отступились, сдались без борьбы, как бы пошли на попятную, — в эту секунду стрелки на часах споткнулись, со стоном остановились, и наше время, уже не нужное даже нам самим, остановилось навсегда. Жена протяжно вздохнула, обвела избу тусклым взглядом:
— Устали сегодня…Давай, Володя, спать. А с утра начнем деревенскую жизнь уже по-настоящему. Теперь спешить некуда.
Натянув на себя сто окуток, жена бесстрашно, как истинная поморянка, завалилась в студеные постели, а я, чтобы заглушить одиночество, включил ящик.
* * *
И сразу стихия предательства окружила меня. Само искрящееся голубое бельмо показалось глазом гигантского циклопа, выглянувшего из преисподней. Боже мой, подумалось сразу, сколько двурушников на один квадратный метр Москвы, сколько негодяев и циников, для которых жизнь ближнего дешевле полушки.
На первом канале, язвительно кривя губы, буровя исподлобья мрачным чеченским взглядом, брезгливо цедил Хасбулатов, второй после Ельцина господин: Наши министры — червяки, а их чиновники — тараканы. В любую щель пролезут -. Иронический Хасбулатов, мастер подковерных кремлевских интриг два года назад вытянул обкомовского начальника за сивый хохол в первые люди России, но, увидев, сколь мелок тот умом, чрезмерно тщеславен и груб, решил для себя, что сам-то он, Хасбулатов, семи пядей во лбу, вот и стал безоглядно рыть коварные ямы для своего хозяина и строить засадные засеки. Сухолицый, с серыми впалыми щеками старинного язвенника, горячим, тоскливым взглядом и плямкающими в разговоре губами, Хасбулатов был привлекателен мне не только своей зажатой энергией, но и переменчивостью, вспыльчивостью натуры, от которой в самое неожиданное время можно было ожидать всяких причуд…
На другом канале заседали толстый (скорее жирный) юрист Макаров, страдающий от одышки, с глуповатым лицом еврейского раскормленного мальчонки, нахальный генерал Дима, без смазки пролезающий в любую щель, нагло прибирающий в свой карман все, что плохо лежит, и слуга двух господ, мистер-твистер Караулов, всегда готовый услужить сильным мира сего, невзрачный человеченко с глиняным лицом и оловянными глазами. Они на чем свет стоит топтались на Александре Руцком и глумились над его воинственными угрозами в сторону Кремля: вице-президент носил по Москве два кейса с компроматом, словно то были ядерные чемоданчики неслыханной силы, и собирался всех мафиози загнать в тюрьму. Тут была своя интрижка, и одна сторона поливала другую густыми помоями.
На третьем канале оказался сам героический Руцкой, с тараканьими усами, ершистый в словах, напыщенный, седой от пережитых страданий, в свое время выкупленный из афганского плена летчик. Он вещал из Тель-Авива: Я горд, что моя мать еврейка -. Господи, куда понесло человека, иль он сбрендил совсем? Раздвоился в сознании до того, что крыша у него поехала набекрень. Давно ли говорил Руцкой в Курске: Я счастлив, что моя мама курская крестьянка.
Разве подобные интриганы могут принести людям счастье? Их кто просил, понуждал к переделке русского быта? Нет, сговорились меж собой, сбежались в стаю, все зараженные хворью себялюбия, гордоусы, надменные циники и отъявленные проныры, подменившие ум — хитростью, правду — ложью, а совесть — бесчестием. Они с готовностью прогибаются под обстоятельствами, они в тайном сговоре меж собой, они увещатели, очарователи и соблазнители, они с легкостью готовы наобещать золотых гор, посулить земного рая, нутром своим твердо зная, что и гривенника не дождутся от них совращенные. Извозившись в политическом навозе до самых ноздрей, они никогда не выхолят крыльев до той чистоты и лоска, чтобы взлететь жар-птицею и поразить простеца-человека своей заманчивой красотою. На какое-то время некоторые очаруются, может, и поклонятся пред этими витиями, даже восхитятся их слововерчением; но какие бы блестящие личины они ни напяливали на хари, увы, дух чижолый, как из аидовых теснин, невольно выдаст бессовестность, порочность и поклончивость не нашим.
И тогда вспомнится назидание святых отцов: де, они (дети антихриста) придут видом как наши, но будут не наши…
Нет бы лечь мне баюшки-баю под бок жены, растянуть измозглые за дорогу ноги и забыться до утра, а там, под ранним солнцем, и мысли совсем другие угреются под темечком, и жизнь станет не такой уж безысходной. Но я вот, дурень, томлюсь у телевизора и через него, будто в замочную скважину, подглядываю московскую сутолоку, будто надеюсь выглядеть в этом бесовом толковище нечто обнадеживающее для себя, хоть какой-нибудь зацепки в будущее, что все еще перемелется скоро, а значит, и толк будет. И вдруг ловлю себя на желании вовсе не православном и понимаю, какой, оказывается, желчью наполнено сердце, как оно распахано до кровищи, если даже здесь, в глубине России, я не могу успокоиться и освободиться от надсады. Так глубоко зацепили меня ростовщики-новопередельцы и, измываясь сейчас над Россией, нащупывая в ней самое глубинное, сокровенное, пытаясь корешки этого чувствилища пересечь, они тем самым покушаются на мое настоящее и будущее, оставляя без всяких надежд. И чудится, что вот сейчас, под покровом вселенской ночи, пробудится Господь, приподнимется с постелей, сонно всмотрится в безумное, безнадежное, тяжко больное человечество и немедленно содеет нечто такое безжалостным своим судом, что немедля отзовется на погрязших в безумстве своем…Отмщения хотелось мне впервые в жизни…
Как жить далее с сердечной надсадой? Как случилось, что остались мы без куска хлеба, и я нынче беднее последнего пенсионера? Вроде бы, не лентяй, последние двадцать лет ишачил без выходных и отпусков, и вот — на тебе — получай, милок, собачье неприкаянное выживание. Издал более двадцати книг, государство заработало на мне многие миллионы, я же не получил и процента с них. Выходит, меня трижды ограбили проходимцы: сначала Брежнев с Горбачевым, потом Ельцин с Гайдаром, превратив мои нищие, прикопленные на случай рубли в жалкие гроши…Ну и прокураты, забодай их козел!
Ночь темная, глухая, как броня, лишь тонкий пронзительный свист за окнами. Куда летим? Эх, никогда ни перед кем не заискивал, не пресмыкался, не ловчил, не объегоривал ближнего, куска чужого не вырывал изо рта, к власти не полз на карачках, обходя ее за версту. И ныне милостыньки не прошу. И только об одном молю Господа, чтобы с миром ушли все проказники с каменным сердцем, слезли с властной стулки, чтобы не пролилась из-за этих прокуратов напрасная кровь. Эх, кабы зов мой да к их сердцу. Но чую, затворены ушеса их и налиты бычьей кровью упрямства глаза их.
Я не семи пядей во лбу, ничем особым не отмечен, не имею третьего глаза, чтобы наконец-то высмотреть гибельность марксистских ловушек, с дьявольской ловкостью выстроенных на русском пути, у меня никогда не было магического кристалла, чтобы прозреть национальную судьбу, и Аристотелевых врат, чтобы определиться по черной книге в этой, такой мимолетной, жизни. Но, отнюдь не в похвальбу себе, как нынче любят выставлять себя проходимцы неистовыми борцами с советским режимом, я, двадцатилетний провинциальный паренек, не зная ничего о сталинских лагерях и давильне, как любят выражаться коротичи и яковлевы, я по поведению окружающих, по бесконечно несчастной жизни близких почувствовал, что нами правит некое зло, атомарно распыленное во всем. И потому, став журналистом, никогда не заходил в райкомы и обкомы партии, хотя это было принято по службе, и, скитаясь по северам, в глубине России, лишь укреплялся в своих догадках, что большевизм чужд самой человеческой природе, ибо силовые векторы его пути направлены против движения солнца, разрушительны по своему изначальному антихристову замыслу…
Это не было каким-то моим личностным уроком, и не хрущевская оттепель тому причиной, семя неприятия проросло помимо моей воли, когда солнечный луч упал однажды особенным образом и высветил моему придирчивому зрению темные, угрюмые углы советской жизни, где, оказывается, росли и цвели какие-то странные цветы зла, прежде скрытые от моего наивного взгляда. Время вдруг потеряло свою устойчивость, какую-то надежную обезличенность, оно окрасилось в цвета побежалости, как металл при закалке. Считалось за хороший тон хулить и журить все, к чему можно было приноровить сталинский режим: отец, батько, великий учитель, по ком плакала с надрывом вся страна в день похорон, без кого будущая жизнь казалась немыслимой, вдруг оказался исчадием вселенского зла.
Нужно было время, чтобы народ очнулся от морока, чтобы сердечные очи открылись, и мы смогли отличить суровую правду от ложных наветов и злоумышлений. Да, антисистема была антирусская в своем замысле, и выстроилась она на крови, и была она послана нам Богом в особый урок, в котором смог проявиться русский характер в его силе, поклончивости и стоицизме и из этого опыта извлечь для себя пользу. Антисистема защищала себя, как могла, чтобы однажды не обернуться в систему; таких тираний в человеческой истории случалось изрядно, временами более кровавых и жестоких. Но если жить по нравственным урокам и заповедям предков — нет нужды предаваться мазохизму воспоминаний и мести, но стоит извлечь науку из минувших страданий, чтобы в дальнейшем не повторять трагедию, постоянно помнить, что цветы зла роняют свои семена.
Увы! Когда партийцы, кто с пеною у рта защищали догматы, кто каждую строчку моих книг прочитывали под особой лупой, отыскивая в них антисоветизм, кто создавали духовный вакуум, выкачивая из моей родины всякое национальное чувство, все приметы быта и побыта, чем и гордится любой народ, и вот когда именно эти пастыри, как крысы, побежали со своего корабля, оставляя несчастную паству свою в трюмах с задраенными люками, то именно они, певцы коммунизма, и стали мне особенно чужды. Лишь из чувства протеста к этим амфисбенам (двухголовым змеям), с легкостью сменившим шкуру, я даже подумывал вступить в партию. Для меня было ясно одно: в тот момент разложение партии для государства — это как бы выколупывание цементного раствора, на коем держалась кирпичная кладка, без чего все здание державы, казавшееся вечным и неколебимым, неминуемо расползется по швам и рухнет, как хрущоба. Именно эти партийные скрепы, эти болты и крючья сшивали страну в единое целое, и никакая конвергенция и общечеловеческие ценности не могли заместить их. Нужно было вводить новшества в костенеющее хозяйство, не трогая пока идеологических шпангоутов, этих ребер корабля. Мечта о земном рае в последние десятилетия была настолько подточена эрозией, что сами Марксовы фундаменты стали осыпаться, обнаруживая подземные провалища и тайные лазы. И вот из партийного червилища, из цековского улья, от кремлевской матки и отроились те безжалостники, внуки кожаных людей, которые ради сокрушения Марксовых заветов, ради груды безнадзорных денег, ради мамоны могли пожертвовать всем русским народом, снова пустить его в распыл, в дрова революционной кочегарки, как норовили сделать теоретики мирового пожара еще в семнадцатом году — и во многом тогда преуспели. Они не только отроились, но своим дружным гудом, неистовой толчеей в коридорах власти, цепкостью и кусачестью скоро заслонили добрых людей, заглушили всякое остерегающее слово.
- Если худые люди сбиваются в стаю, то и добрым людям надо объединяться, — еще в начале века предупреждал Лев Толстой. Но, увы, добро еще топчется в пристенье, размышляя, попроситься ли на ночлег в избу, а зло уже прыг-скок в окно без приглашения, да и самого хозяина цап-царап за шкиряку…А если хозяин окажется порчельником да и сам с худыми намерениями, то с подобным атаманом он быстро столкуется и пойдет ему в услужение.
Александр Яковлев — из ярославских мужиков, всем своим видом — мохнатыми бровями, сердитыми волчьими глазенками и плешивой головою, плотно посаженной на короткую толстую шею, умением медленно цедить пустые слова — похож на деревенского заковыристого хозяйчика, что случайно уцелел в коллективизацию, смывшись в город в конторщики иль завхозы. Из того сорта людей, что своей выгоды не упустит и, вроде бы Богу молясь, втихую Бога попирает, он слывет на миру за многодумца, а у бедных за милостивца, что погодит с живого кожу снимать, даст в долг несчастной вдовице пуд картошки под будущий урожай, но осенью потребует два. Для него спасительным логовом стала контора на Старой площади. Яковлев оказался самым яростным догматиком, верным дворовым псом либералов, погубителем русских мечтаний, атеистом худшего разлива, пересмешником русской идеологии, пытавшимся русскую физиономию выкроить наподобие куриной гузки. Этот угодливый цековский служка, объехавший по кривой и хозяев своих, презирал народ и Россию, пожалуй, ненавидел пуще любого интернационалиста-чужебеса. Где, когда и к кому пошел он в услужение, какими тридцатью сребрениками заплатили ему за шакалью службу — долго не узнать, ибо масонская скопка крепко хранит свои тайны за семью печатями. Василий Розанов писал в свое время: В России даже русское дело в еврейских руках -. Но стоит подправить Розанова, чего он, может быть, не хотел видеть иль отводил глаза: справляется это русское дело от еврейского умысла и управления, но зачастую русскими руками.
Нынче по извечному лукавству и тайной выгоде для себя Яковлев зовет всех к покаянию. Как водитель слепых, он не может жить без того, чтобы не спихнуть подневольников своих в яму. Известно: Отверста дверь для покаяния. Но покаяние — это личное, глубоко интимное дело, оно не признает гласности, можно снять грехи лишь у исповедника. Когда каются прилюдно, бия себя в грудь — это тешат гордыню, потрафляют себялюбию своему иль лукаво делают гешефт. - Ибо наружное покаяние не цельбу приносит, а погибель.
Те, кто призывают народ покаяться, тем самым оставляют себя в стороне и к тому народу себя не причисляют, тайно презирая его как быдло, мусор, навоз истории. Воистину: Горе тем, кто зло называет добром, а добро — злом, тьму почитает светом, а свет — тьмою. Горе тем, которые мудры в своих глазах и разумны перед самим собою.
Увы, много пришло в церковь неискренних, глубоко испорченных людей. По телевизору молятся, а следом идут самые развратительные фильмы; говорят о любви к ближнему, а поклоняются золотому тельцу; плачут о слезе ребенка и убивают тысячи детей еще в утробе; вспоминают Афганистан, и в то же время погибают на улицах городов десятки тысяч людей; клянут проклятое прошлое, а сами спрятались за бронированные двери; дают подачки рублями и жируют на Канарах, скупают виллы по всему миру.
В Гражданскую Ленин однажды послал телеграмму в ставку Фрунзе: Завлечь Махно в штаб под видом переговоров и расстрелять -. Коварство, хитрость, засада, неожиданный маневр, подкуп и подкоп, окружение, лукавство, предательство — это необходимые приемы тактики и стратегии любой войны, когда надо обыграть противника с меньшими потерями, оставить его в дураках. Скверные качества природы человеческой играют на войне на руку и принимают вид самый благородный; приходится порою для выгоды нации пренебречь на время здоровыми наклонностями — душевностью и духовностью, чтобы спасти отечество или армию, соплеменников или сподвижников. Честь, доброта, совестность, прямота помыслов тогда нередко прячутся до времени в запасники души, и Бог на больные вывихи человека как бы закрывает глаза и потрафляет искушениям. Но скверно, когда гордоусы и циники, обманом схитив власть, свой народ принимают за врага и обращаются с ним как с врагом, когда жестокие приемы войны переносят на просторы родины и так умело заманивают простеца-человека в коварно расставленные ловушки, что он и не замечает сразу, как ловко уловлен и повязан по рукам-ногам, и приходится невольно принимать назначенные условия новой жизни…
Зачем-то перебарывая сон, не раз и не два выходил я в ночь и, уставясь в темное небо, изнасаженное горящими звездами, высматривал оттуда непонятно какого вещего знака, домогался ободрительного гласа; но только дребезжащие погудки текли с вышин, как будто херувимы играли на вселенской арфе. Деревенька ничем не напоминала о себе, наверное, истлела, утекла до утра в примороженную к ночи землю. Я, крохотный, как чахлая иссохшая былинка, колебался под мраком туда-сюда, и в груди беззвучно ныла по-щенячьи одинокая моя душа.
Вот и прежние боги не отзывисты, нет им до травички земной никакого интереса. Богиня Корова сонно бредет по Млечному Шляху с тяжким выменем, и молоко каплет из сосцов на серебристую дорожную пыль. Богиня Большая Медведица, задрав морду, вынюхивает по ветру поживу себе; ее ступь неспешно осторожна, и только к осени попадет она до конька моей крыши и заляжет на зимний отдых, высмотрев себе берлогу. Я-то уже съеду в город, и моя изобка, знать, сойдет ей за надежное укрывище…
Владимир Личутин. Год девяносто третий
http://glfr.ru/biblioteka/vladimir-lichutin/
Владимир Личутин из Часлова. Душа неизъяснимая
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_375.htm

  


СТАТИСТИКА