Самоорганизация и неравновесные
процессы в физике, химии и биологии
 Мысли | Доклады | Самоорганизация 
  на первую страницу НОВОСТИ | ССЫЛКИ   

Владимир Личутин из Часлова. Сны бессловесных
от 30.03.07
  
Мысли


Почему я неотступно, с таким тщанием и усердием любопытствую о русском народе? Ибо я — это волоть из его толщи, едва видимая глазу волокнистая нить из его древесной болони, и потому, размышляя о матери сырой земле, я стараюсь тем самым понять и себя

Почему я неотступно, с таким тщанием и усердием любопытствую о русском народе? Ибо я - это волоть из его толщи, едва видимая глазу волокнистая нить из его древесной болони, и потому, размышляя о матери сырой земле, я стараюсь тем самым понять и себя.
Не сыщется во всем мире народа совершенно благолепного, источающего миро и елей, одетого в сияющие ризы чистоты; Боже, какие адовы теснины распахиваются в нем при случае, но и какие златоблещущие вершины покоряет он, совершая подвиг во имя Отечества. Всмотритесь пристальнее в эти толщи бессловесных, вслушайтесь в это кажущееся безмолвие, и какие тут вихри бесконечных страстей обоймут вас. Даже святые подвижники и апостолы веры, страстотерпцы и древлие монахи, подвизавшиеся с младых ногтей в служении Господу, сколько раз оступались и упадали во грех, предавая идеал, но, поняв всю глубину сокрушения и низости своей, они бесстрашно, с новым прилежанием неустанно соскребали с души прах суеты и пену тщеславия. И Спаситель всякий раз прощал их...Так что же сказать о всем русском народе, который бредет к Свету наощупку, тернистым путем, от вешки к вешке, порою забывая нажитые уроки, а спохватившись, в слезах вновь возвращается к Богу, поверяя долгую призрачную дорогу самоустроения молитвами и заветами отичей и дедичей. Но и эти лодейные фонари порою теряются в потемках.
Боже милостивый, а моя-то тропа разве наособицу, и бреду я сам себе хозяин и водитель? Нет, путь мой лежит по тем же развилкам и росстаням, и так же плутаю я вместе со своим народом по самой-то серой затрапезной обыденке жизни, но не жирую по дворцовым гостиным, где зачастую все исполнено презрения к России; и напитался-то я от той же ржаной горбухи, что и весь народ, и плоти я той же, и крови, и норову, и что мне судить-рядить, величать иль убыточить, и честить кормильца-поильца, ибо тем самым я себя лишь унижу без нужды. И если есть во мне что достойного, хоть самая малость, так только благодаря великому Отечеству, созданному великим народом. А срамить родову и родное гнездовье может лишь больной душою человек, завистливый и злой, исполненный мести и славословия, мелкий человеченко, так себе, лоскут портняжный, возомнивший себя бархатным портищем, обыкновенный пим дырявый, из кого незаметно все теплое повысыпалось трухою...
Воистину русский человек - сын Солнца, сын Ра, сын Расеи, и поклоняется он Спасителю своему, как Сыну Солнца. Где гриб рожен, там и заморожен. Где гриб родился, там и пригодился. И так жалостно глядеть на эту незлобивую женщину, затурканную долгим лихолетьем: всю жизнь, как тягловая лошадь, мяла работы, вот и нынче порою так умается, что и сил нет шагнуть. Падет прямо на заулке на мать сыру землю, чтобы остудиться, и протяжно вскрикнет, как всхлипнет: Ой, так опристала-а-а...И помереть бы не страшно. - Перекатится на бок и добавит: - Думала, век износу не будет. Пеши-то не хаживала, все бегом.
Это лишь в молодости кажется, что никогда не устанешь и от тебя не убудет. Но увы, всякий человек рожден на свою тягость, на свою сумочку с ношею, кою надо донесть по завещанным годам. Исполнит человек свою работу - и все, край, хоть ты лопни, рук не поднять на любое дело, костье не держит, ноги не несут, требуха будто сито, а душа как вата.
Дряхлеет крестьянская сила старинной выковки, с прежним нестяжанием и прилежанием к работе, неуклонно катится под укос; немилосердный пал идет по деревням. Именно в эти годы ополовинится, повыгарает, запустошится крестьянская Россия, снесут ее на погост...
Есть где-то прельстительные, заманчивые страны, но нет в русском человеке тоски по ним. Своя земля и в горсти мила. Обещали рай на земле, накормили хлебом, и всякая российская крестьянка давно ли еще искренне благодарила всех управителей, что утаились под красные звезды за высокие кремлевские стены: Слава Богу, дожили. Уже хлеба не хотим -. И ни зависти, ни гнева к тем, кто надевал на холку тугой хомут, кто уводил после войны со двора корову за неуплату налога, кто и нынче трапезует сыто и хмельно и мечется от скуки по свету в поисках лучезарных картин, чтобы утешить мертвеющую душу. Русским не свойственно чувство мести.
Выдали вдовам ко Дню Победы по 45 рублей, а они и рады, будто отпущение грехов получили: Это мужевья с того света нам подарок послали на конфеты да на свечи за упокой -. И помнят-то, сердешные, не мечтания о рае на земле, но того сельсоветчика, что жег в тридцатых церкви и помер от рака, иль спился, иль замерз под забором, иль загремел в тюрьму на срок, а дети пошли по кривой. Итожат: значит, отмстилось, Господь покарал, Господь не дремлет. Эти простые, безыскусные, безлукавные люди перемогли Марксову хворь, закинутую ловыгами с Запада по ветру, выпрямили кривое, утончили грубое, присмирили пошлое и уже приноровились жить ровно и во спокое в том Доме, что содеялся наконец-то через муки их праведными трудами. Небогатый получился тот Дом и не больно красив и ладен, но сверху не капало, с боков не поддувало, и вроде бы снизу не подтекало. Лишь бы фундамент не подвел. Окапывайся, сердешный, нарывай завалинки, заливай цементом крысиные ходы, чтобы не сквозило; на Бога надейся, но и сам не плошай. Но увы: слишком много развелось земляного гнуса, и древесных жуков, и всякой шашели, тех приживалок и сутенеров, что обычно обсиживают любую власть, но знают свое место...Те, кто блазнил раем, сбивал народ с панталыки, кружил головы райскими видениями, наследники неистовых ревнителей, бредивших мировым пожаром, мальчиши-кибальчиши и мелкие зауряд-клерки, что повыгрызали углы Капитала, наевшись гнилого переплета, клея и праха, втай решили, что лучше иметь в кармане свою чековую книжку с капустою, чем таскать марксов талмуд на горбине.
А крестьянин вновь стал вспоминать те времена, когда вот с хлебом было сыто.
Помолится моя печищанка бумажной иконе Спаса, краем глаза глянет на телевизор, где изо дня в день плетутся дворцовые интриги, продаются оптом и в розницу совесть, душа и женское тело, но не слыхать о России. А-у! как вы там, поселяне? - Уже отпета и проклята, - злорадно мечтают ловыги, - так зачем вспоминать, тревожить прах усопшей? - Э-э, мелкие искусители и раздевульи, шиш вам с маслом! Это лишь для городского совестливого человека дьявольское бельмо похоже на раскаленный утюг, приложенный к распахнутой кровоточащей душе. Слава Богу, что заведенный природный ритм жизни на земле отлучает крестьян от безумолчного похотливого рта ростовщика, и менялы, и сутенера, изливающих с экрана на всю страну одни лишь пакости; ибо весь день работа на земле, в подворье, на огороде, на шабашке, и дай-то Бог ноги дотянуть до кровати и уйти в короткий сон:
***
Крестьянин - сын солнца, жрец солнца, его слуга, его поклонник. Он получает от светила дозволения и силы, чтобы вырастить пищу, жратву (от слова пожирать, гореть), и снова отдает ее на заклание огню, чтобы питать его, поддерживать силу. Потому крестьянин живет по солнцу, по его коловороту и никогда не сможет выломиться из этого природного распорядка; иначе человечество до времени сойдет в землю. Вольный труд пахаря на вольной земле и творит, пестует его натуру, его обычай, этику и эстетику, оставляя хлебороба до последнего часа язычником, поклонником Солнца и огня (крес - огонь, крест - солнце). Лик солнца, являющийся рано утром на Пасху, - есть явленный образ Христа. И каков бы ни был крестьянин безбожник, и ухарь, и блудня, что и в смертный миг лба не перекрестит, но и тот в глубинной сути своей остается сыном Христа. Отсюда двоеверие, и нет ему конца.
Беда колхозов, что они вырвали крестьянина из природного ритма, сотворили из него подневольного человека, не могущего распоряжаться своим трудом. Пахарь стал на земле наемным, байстрюком, чернорабочим, пролетарием. Социализм по городским чертежам интернационалистов хотел склепать нового безропотного, немого мужика...Но это от самого замысла было затеей безнадежной и безумной. Тяготясь ярма и нелепого безволия (по сути своей барщины), крестьянин, отупевая, стал попивать втихую, часто таясь от жены своей где-нибудь на замежке польца, под копною, когда близко нет бригадира, на лесной делянке, в каптерке мехмастерской, за углом склада. Общее бескрайнее поле по древнему верованию никак не могло стать своим, личным, согреть душу, ибо оно ничье, Божье, бесхозное, отчего вовсе не грех унести из сусека, с гряды, увезти бревно из бора, наловить рыбы в реке, свалить лося в леших ухожьях. Эта наивная отстраненность общего от своего, личного и деревенского (мирского) позволяла с легкостью совершать те проступки, кои и в прошлом веке не могли понять городские судьи и следователи...Нельзя у соседа украсть и клочка сена - это будет воровством, за это примерно накажет мир своей рукою; но почто бы не изъять из большого малое, когда не страдает душа, и Господь попускает, опустив глаза, когда не нарушается дедовский первобытный закон, коему из века подчинялась земляная Русь?
Колхоз пытался ввести новый кодекс чести, написанный государством пролетариев, но он так и не стал тем сводом заповедей, по которому, мудрствуя всяко, пыталась жить деревня. Пролетарский закон не прижился, зато мужик все дальше отстранялся, уходил от земли, забывая природную неписаную науку; но покидал родову свою не в одиночестве, но припрятав поближе к сердцу бутылек...Более сильные натурой укрылись в своем подворье, за высокими воротами на личной усадьбе; скрывшись от чужих глаз, стали пестовать в себе прижимистого хозяина нового времени. Но вот насильно созданные колхозы волею новой власти были рассыпаны, и остались бедные наши крестьяне на юру без прислона над головою, под немилосердной грозою. Закрылись шапчонкой сердешные, потупили взор, притихли пред неведомым, - и ни одного всплеска недовольства по России. Замгнули глаза, сосредоточились в себе, храня последнее тепло...Так проснется ли мужик? - спросите вы меня. Да некуда ему деваться; но сколько долгих лет понадобится, чтобы очнулся он, вспомнил себя забытого во всех житейских малостях. Что сказать: крестьянин пьет все больше от неуверенности, бессмысленности и тоски, затормозив у крайней черты, куда скатываться уже опасно. Колхоз надломил мужика, а новый порядок ростовщиков, менял и процентщиков, снова обманув, пытается внутренний стержень вырвать с корнем, чтобы русская деревня пустилась враспыл, тупой и дикий загул.
Ну а где эти дедовские заветы?
Не говорю - не пей, но говорю - не упивайся...Пей радости для, ибо вино - кровь Христова. Не проклято вино, но проклято пьянство. Ибо кто много вина пьет, тот не наследует царствия небесного.
Душа мужика не слышит этого небесного окрика, ибо безбожный человек так и ищет под ногами, как бы наступить на пробку, чтобы во хмелю поскорее прокоротать день.
***
...Дорвались до власти новые революционеры с прежними партийными замашками и припрятанными партбилетами; в семнадцатом их деды обещали рай на земле и отняли все у богатых; их внуки, ограбив бедных, ныне вталкивают стенающих и плачущих в казармы нового рынка, уверяя, что нынче только ленивые живут плохо. Наглые снова жируют, совестливые — у подворотен. Наглые спешат, торопятся откусить пожирнее: они решили, что Россия — это громадная раскормленная свинья, и еще живую, орущую, ее разделывают мясницкими топорами. Боровой со стеклянным взором, вечно гнусавый, будто норки носа заткнуты стодолларовыми бумажками, предлагает самому себе быть смелее и решительней. Сильные, как повелось, крича о братстве, попирают слабых, вытирают о них адидас и сплевывают обертки сникерсов. Морда рекламного шакала-сутенера, пожирающего соевый шоколад, есть образ нашего рынка с волчьим прикусом. Что им, новым ростовщикам и менялам, до русских заповедей, коими прежде жил купец: Деньги даются богатым нищих ради...
В телевизоре Борового сменил Чубайс. Он похож на химический карандаш: говорит одноцветно и бойко, и всякое слово его призавешено сиреневым туманцем лжи. Бедный деревенский человек, лишь призакрой глаза, и черт-те что можно вообразить даже самым скудным умишком; такие воздушные замки нарисуются, такая вожделенная жизнь окружит тебя и занянчит до горькой изжоги от паюсной икры с маслом. Но увы: откроешь глаза — и все тот же наглый Чубайс на экране со своей извечной ухмылкой простака и ерника, бывшего комсы, представляющего Русь большим вокзалом, переполненным гулевым, стронутым с места людом, который запросто можно надуть в наперсток иль три листа; вглядишься в это рыжее лисье лицо, и сразу обещанная благодать превращается в тусклый мираж, и остается взгляду лишь серенький денек да огромная лужа середь улицы, припудренная сахаристым ледком.
И-эх, стервецы, мягко стелют, да жестко станет спать. Завлекают ваучером (и слово-то какое паскудное придумали), глянцевой бумагой с голубовато-розовым оттенком; рисунок хорош для обоев. Поплыли слухи из райцентра, что за чубайс там отваливают мешок сахару, а черные и ящика водки не жалеют, прямо с грузовой машины толкают в руки; иль документ воистину дорогой, иль водка совсем отрава.  
Владимир Личутин. Сны бессловесных
http://www.hrono.ru/text/2008/lichu11_07.html
Владимир Личутин из Часлова. Душа неизъяснимая
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_375.htm

  


СТАТИСТИКА