Самоорганизация и неравновесные
процессы в физике, химии и биологии
 Мысли | Доклады | Самоорганизация 
  на первую страницу НОВОСТИ | ССЫЛКИ   

К.А. Тимирязев. Лекция X. Образование органических форм
от 28.06.07
  
Доклады


Какие же могут быть эти общие законы, исходя из которых мы в состоянии вывести как необходимый результат поражающее нас совершенство органического мира?

В конце последней лекции мы пришли к заключению, что каждый мыслящий человек, присматривающийся к явлениям органической природы, а тем более естествоиспытатель, вникающий в них глубже, выносит убеждение, что органический мир в целом и в частностях представляет одну общую черту, которую мы стараемся выразить словами: совершенство, гармония, целесообразность и т.д. В свою очередь это убеждение влечет за собой невольное желание, непреодолимую потребность - найти обьяснение для этой наиболее выдающейся особенности живых существ. В былое время естествоиспытатель, достигнув в своем исследовании природы этой стадии, считал, что его путь окончен, что самый факт этого совершенства, этой гармонии есть явление первичное, элементарное, не подчиняющееся дальнейшему анализу науки, и, смотря по складу своего ума, или смолкал, или прелавался лирическими излияниями на эту благодарную тему. Но рядом с подобным воззрением большинства уже давно раздавались в науке одинокие и смелые голоса, требовавшие, чтобы и к этому общему свойству органических существ наука отнеслась так же, как она относится к частным явлениям: не довольствуясь простым засвидетельствованием факта, но стараясь дать этому факту рациональное обьяснение, вывести его как частный случай из других более общих законов; не довольствуясь эмпирическим знанием, что таков он есть, но стремясь к дедуктивному заключению, что таковым он должен быть. Какие же могут быть эти общие законы, исходя из которых мы в состоянии вывести как необходимый результат поражающее нас совершенство органического мира? Разьяснению этого вопроса мы посвятим эту последнюю заключительную лекцию.
До сих пор при обьяснении частных явлений растительной жизни мы всегда старались свести их к более общим, более нам понятным физическим и химическим законам, и в большей части случаев нам это удавалось вполне или отчасти. Ни разу не приходилось нам прибегать к той таинственной жизненной силе, на применение которой были так тароваты физиологи былых времен; мы не доказывали несостоятельности этой жизненной силы с ее неопределенными атрибутами и неуловимой сферой деятельности; мы даже не пытались опровергать ее существование, - для нее просто не нашлось места в нашем изложении, - и мы ни разу не имели повода в том раскаиваться.
Но теперь рождается вопрос: приложим ли этот способ обьяснения ко всем фактам растительной жизни; в состоянии ли мы, например, одним влиянием физических сил обьяснить возникновение тех поразительных целесообразных форм, с которыми мы познакомились особенно в двух последних лекциях? Можем ли мы, например, какими бы то ни было комбинациями действующих в данный момент физических сил обьяснить себе образование цветка шалфея, так изумительно во всех своих подробностях приспособленного к тому, чтобы посещающие его насекомые содействовали полезному для растения перекрестному оплодотворению?
Или можем ли мы влиянием тех же деятелей обьяснить, почему листья мухоловки или росянки обладают всеми необходимыми механическими и химическими свойствами, делающими их такими совершенными орудиями для ловли и пожирания насекомых? Очевидно, нет. Очевидно, все эти формы или, вернее, именно целесообразность никаким образом не могут быть обьяснены как необходимый результат взаимодействии тех веществ и сил, под влиянием которых сложился рассматриваемый организм. Но если мы не можем обьяснить этих форм, исходя из условий их существования, то не в состоянии ли мы найти обьяснение каким иным путем?
Когда историк или публицист, изучая жизнь какого-нибудь народа, встречается, в известной момент его существования, с каким-нибудь явлением, которое прямо не вытекает ни из современных нравов, ни из современных условий быта, или когда он встречается с очень совершенными, выработанными формами правления или общежития, - он прибегает для обьяснения их к причинам историческим. Не находя готового обьяснения в настоящем, он ищет его в прошлом. Спрашивается: не вправе ли мы применить тот же прием к обьяснению явлений, совершающихся в природе? Когда нам представляется орган, поразительно прилаженный к своему отправлению, когда мы видим организм, поразительно гармонирующий с окружающей средой, и когда мы не в состоянии обьяснить их возникновение действующими на каждый единичный организм современными причинами, то не вправе ли мы допустить, что это совершенство осуществилось не вдруг, а достигнуто медленным процессом исторического развития, причем деятели этого изменения были такие же физические силы, как и те, которые действуют и в настоящий момент? Не вправе ли мы допустить, что физические деятели, которые не могут целесообразно изменить известный единичный организм, в состоянии вызвать это явление, действуя на длинный ряд поколений?
Для того чтобы допустить такое толкование природы, мы, очевидно, должны доказать два положения: во-первых, что органический мир имеет историю, и, во-вторых, что этот исторический процесс неуклонно, неминуемым, роковым образом ведет к совершенствованию. Если это нам удастся, если мы успеем убедится в справедливости этих двух положений, тогда, очевидно, мы получим искомый общий ключ, обьясняющий совершенство органических веществ.
Заросль
* * *
Имеет ли растение историю? Мы уже неоднократно, мимоходом, высказывались за положительное разрешение этого вопроса, но еще не имели случая взвесить всю совокупность доводов, говорящих в пользу подобного разрешения. Ответ на этот вопрос, конечно, прежде всего принадлежит геологии. В первой лекции мы уже видели, что растительность земного шара теперь не такова, какова она была в предшествовавшие геологические эпохи, и что притом чем древнее, чем отдаленнее от нас рассматриваемая эпоха, тем проще организованы ее представители. Ранее появляются хвощи, папоротники, плауны, - все растения споровые; позднее выступают и семянные растения и из них сначала более простые хвойные и позднее всех самые сложные, самые совершенные по организации - двудольные, которые теперь преобладают на нашей планете. Следовательно, с течением времени к типам, уже существовавшим, присоединились новые типы растений, осилившие их своей многочисленностью, и притом к простейшим - более сложные.
Как мы уже видели в первой лекции, этот основной геологический факт может быть обьяснен двумя противоположными гипотезами: или новые типы созидались заново, совершенно независимо от прежде существовавших, или они произошли от них путем изменения и, следовательно, находится в прямом, кровном родстве с ними. Я называю эти оба воззрения гипотезами, и этого нельзя достаточно часто повторять ввиду того, что защитники первого взгляда с замечательной самоуверенностью и настойчивостью прилагают это выражение только по второму воззрению, забывая, что и защищаемый ими взгляд - такая же гипотеза, толкование, даже совершенно произвольное толкование, а не простое заявление факта.
Постараемся оценить относительное достоинство этих двух гипотез, посмотрим, которая из них более согласна с действительностью, обьясняет большее число фактов, встречает менее противоречий, одним словом, более удовлетворяет тем условием, которые мы должны предьявить всякой научной гипотезе.
С первого взгляда мысль, что одно растение могло произойти от другого, дуб от березы, роза от лилии, представляется чем-то таким, что ум не легко схватывает. Но не страннее ли еще должна показаться мысль, что семенодоля, лепесток, тычинка, пестик произошли из так мало схожего с ними листа? А тем не менее в первой лекции, говоря об учении о метаморфозе, мы должны были притти к заключению, что все эти органы, столь разнообразные по форме, строению и отправлению, не более как результаты превращения одного основного органа - листа. И пришли мы к этому выводу на основании следующих соображений. Во-первых, на основании существования нечувствительных переходов; так, например, в цветке кувшинки мы видели целый ряд органов, - не то лепестков, не то тычинок, - но примыкающих, с одной стороны, к лепесткам, а с другой - к тычинкам, так что решительно нет возможности сказать, где кончается один орган, где начинается другой. Вторым доводом, говорящим в пользу взаимного превращения одних органов в другие, служат так называемые уродливости, т.е такие случаи, где один орган случайно принимает форму другого; та, например, пестик пеона, появляющийся в виде красного лепестка с сидящими по краям яичками; особенно убедительны те случаи, когда это превращение вызывается искусственно, как, например, в махровых цветах, у которых тычинки превращены в добавочные лепестки, или в опытах над превращением наружных чешуек листовых почек в настоящие листья. Но если подобные соображения вынуждают нас допустить возможность превращения одного органа в другой, совершенно с ним несходный, то тем скорее мы должны допустить возможность таких переходов между одинаковыми органами различных растений: если мы допускаем, что тычинка произошла из листа, то уже гораздо легче допустить, что лист одного растения мог произойти из листка другого растения, цветок одного - из цветка другого; и вынуждает нас к тому те же самые доводы - существование переходов и так называемые уродливости, т.е. внезапные отступления. Остановимся на каком-нибудь примере.
Говоря о цветах, мы имели случай познакомится с цветками аптечного шалфея, замечательного по своим приспособлениям к перекрестному опылению при помощи насекомых. Постараемся показать, какими последовательными ступенями этот замысловатый цветок шалфея мог образоваться из совершенно, повидимому, несходного с ним цветка правильной, лучистой формы. Шалфей принадлежит к семейству губоцветных растений, названных так потому, что венчик у них почти всегда более или менее двугубый: к этому семейству, например, относятся богородичная трава, мята и др. С этим семейством губоцветных во многих отношениях сходно семейство так называемых буравчиковых, - таково единогласное мнение всех ботаников. Представителем этого последнего мы можем выбрать хоть, например, незабудку. Всякому известно, что голубой венчик этого цветка при основании образует короткую трубку, а на вершине - отгиб, разделяющийся на пять одинаковых желтых пыльников, приросших своим нитями к этой трубке (фиг. 81). Спрашивается, можем ли мы допустить, чтобы из этого правильного, звездообразного цветка незабудки, с его пятью тычинками, мог образоваться двугубый цветок шалфея с его двумя своеобразными тычинками? Если нам удастся показать на других представителях этих двух семейств ряд
81: 1 - венчик незабудки, 2 - венчик синяка, 3 - венчик норичника, 4 - венчик богородичной травы, 5 - венчик шалфея. Все венчики расколоты вдоль нижней губы и развернуты. Венчик шалфея, сверх того, надрезан вдоль верхней губы
промежуточных форм между взятыми крайними случаями, то мы сделаем это в высшей степени вероятным.
Во-первых, следует заметить, что не все цветки в семействе буравчиковых так правильны, как цветы незабудки: у синяка, например, венчик является уже несколько симметричным, т.е. в нем можно отличить верх и низ, хотя он еще не представляет ясной двугубости (фиг. 81.2); в то же время его пять тычинок уже различаются по своей величине, особенно верхняя (фиг. 81.2,m), значительно менее остальных. С другой стороны, и не все представители семейства губоцветных имеют ясно двугубый венчик: пример - мята, цветы которой почти правильны. Следовательно, переход правильного венчика в двугубый мог совершаться постепенно. Обращаемся к тычинкам: у буравчиковых их пять, у губоцветных - четыре, две нижние побольше, две верхние поменьше (фиг. 81.4, n, n). Что же стало с пятой? Когда в организме отсутствует орган, о существовании которого можно заключить по аналогии с другими организмами, то мы обыкновенно замечаем одно из двух явлений; или он преобразовался в другой орган, подвергся метаморфозу, или он исчез, атрофировался, а на его счет развились другие, ближайшие органы. Существование подобной компенсации, подобного отношения в развитии частей было подмечено Гёте, которому, как мы видели, наука обязана и учением о метаморфозе. Если у губоцветных исчезла одна, именно верхняя тычинка (та самая, которая у синяка уже менее других, фиг. 81.2, m), то что же явилось ей на смену? Мы замечаем, что исчезновение этой тычинки совпадает с сильным развитием верхней губы, и можем предположить, что тычинка превратилась в лепестковидный орган, который, сросшись с двумя верхними лепестками, образовал верхнюю губу. Это не должно нас нисколько удивлять, потому что превращение тычинки в лепесток и срастание частей цветка - явление очень обыкновенное. Доводом в пользу такого обьяснения может служить тот факт, что у цветков мяты, где двугубость венчика слабо выражена, действительно нередко сохраняется и пятая тычинка. Пример других растений сделает это заключение еще более убедительным. Совершенно в таком же взаимном отношении, в каком состоят буравчиковые и губоцветные растения, находятся и два других семейства, так называемые пасленовые (пример - картофель) и норичниковые (пример - мытник, дигиталис и пр.). У первых - цветок правильный, тычинок пять; у вторых - цветок двугубый, тычинок четыре. Но здесь, именно у норичника, самым несомненным образом убеждаешься, что верхняя, пятая тычинка превратилась в лепесток и срослась с двумя верхними лепестками (фиг. 81.3, m). Мы можем, следовательно, себе обьяснить, каким образом, правильный с пятью тычинками цветок незабудки может постепенно превратиться в двугубый цветок с четырьмя тычинками, свойственный большинству губоцветных. Но у шалфея всего две тычинки; проследим, что сталось с двумя остальными. Присматриваясь к расколотой по длине трубке венчика этого растения, мы находим несколько выше двух развитых тычинок, - как раз на том месте, которое занимают две малые тычинки у остальных губоцветных, - две едва заметные, выродившиеся атрофированные тычинки (фиг. 70, фиг. 81.5, n, n). На счет этих неразвившихся тычинок, согласно высказанному выше правилу Гёте, остальные две приняли более значительные размеры и то своеобразное строение, с которым мы уже знакомы (фиг. 70). В свою очередь и своеобразная форма его двух тычинок представляет в различных видах шалфея различные формы усложнения, так что она была достигнута не сразу, а рядом последовательных изменений. Описание этих переходных форм потребовало бы, однако, слишком много времени и пояснительных рисунков (Говоря о цветке, мы пришли к заключению, что все значение этого сложного тычиночного аппарата шалфея состоит в том, чтобы содействовать перекрестному оплодотворению при содействии насекомых; но это перекрестное оплодотворение, очевидно, достигалось бы еще полнее, если бы цветы сделались раздельнополыми, т.е. в одних цветах заключались пестики, в других - тычинки. В таком случае в женских цветах этот сложный и постепенно выработавшийся тычиночный аппарат оказался бы излишним, и, действительно, не у аптечного шалфея, который нами описан, а у другого вида - у полевого шалфея - вместе с обоеполыми цветами встречаются и женские, и в них можно проследить, как этот замысловатый аппарат, ставший бесполезным, мало-помалу атрофировался, проходя в обратном порядке почти те же фазы, через которые должен был пройти при своем образовании). Совершенно подобным же рядом рассуждений могли бы мы обьяснить, как другой, еще более причудливый цветок орхидеи мог произойти из правильного цветка, подобного, например, лилии. Морфология или сравнительная анатомия растений полна подобных примеров: можно сказать, она вся состоит из них.
Итак, если учение о метаморфозе поясняет, каким образом рядом нечувствительных переходов различные органы одного и того же растения могли произойти один из другого, то сравнительно-анатомическое изучение одинаковых органов различных растений приводит к подобному же заключению, что одна растительная форма могла произойти из другой, потому что какое значение придадим мы иначе этим, на каждом шагу встречающимся зачаточным или, вернее, выродившимся органам, которые постоянно указывают на существование перехода между несходными формами.
Еще более утверждает нас в этом убеждении изучение организмов в зачаточном состоянии. Все данные эмбриологии свидетельствуют, что сходства, аналогии, ускользающие, неуловимые на вполне развитых организмах, становятся ясными при изучении их истории развития. Так, например, в растительном царстве нет более глубокого, более коренного различия, чем между растениями споровыми и семенными; казалось бы, что между этими двумя полуцарствами лежит пропасть, через которую невозможно перешагнуть. И, однако, Гофмейстеру удалось перекинуть мост через эту пропасть. Изучение истории развития высших споровых и низших семенных растений обнаружило существование связи между этими группами и даже указало, каким путем должен совершаться этот переход. Мы видели ранее, что самые типические из споровых растений, например, папоротники, оплодотворяются живчиками, а семенные растения - пыльцевыми трубками. На основании своих обширных исследований Гофмейстер предсказал, что у известных цветковых растений в цветневых трубочках найдутся живчики, и через двадцать лет после его смерти это предсказание блистательно оправдалось. Точные науки, астрономия, физика, химия, гордятся такими пророчествами. Пророчество Гофмейстера - самый блестящий пример в области морфологии. Голосеменные, куда относятся наши хвойные, образуют связующее звено между двумя полуцарствами растительного мира, у них и были найдены живчики; но мы уже видели, что геология совершенно независимо от этого вывода истории развития и гораздо ранее его указала, что такова была хронологическая последовательность появления этих групп на земле (Недавнее открытие одного английского ботаника Д. Скотта подтвердило и с палеонтологической точки связь между папоротниками и теми голосеменными, у которых найдены живчики, - новое торжество Гофмейстера). Вспомним еще один из результатов предшествовавшей лекции, что невозможно установить физиологической границы между растением и животным; вспомним, наконец, что начало всякого организма - клеточка или просто комок протоплазмы - сходно у всех живых существ, и мы необходимо придет к заключению о единстве органического мира, о непосредственной, родственной связи всего живого на земле.
Ввиду такого согласного и разнообразного свидетельства всех отраслей биологической науки может показаться странным, даже непонятным, что заключение это могло встретить противников, еще встречает их и теперь.
Для того, чтобы выяснить происхождения разногласия между учеными по этому вопросу, мы должны на время остановиться на несколько, быть может, скучных технических  подробностях, без которых, однако, источник этого разногласия остался бы непонятным. Изучающий органическую природу очень скоро выносит убеждение, что организмы представляют различные степени взаимного, как принято выражаться, сродства. Для выражения этих степеней сродства при систематическом описании организма их соединяют в группы все более тесные и для обозначения этих групп пользуются преимущественно терминами, которыми обозначают степени родства, каковы: семейство, колено, род и пр. Самую тесную группу, образованную существами, наиболее между собой сходными, - группу, составляющую как бы собирательную единицу, из которой слагаются другие группы, Линней назвал видом. Из видов слагаются роды, из родов семейства и т.д. Так, например, фиалка и анютины глазки представляют два вида линнеевского рода Viola; две ольхи - черная и серая - два вида рода Alnus; осел и лошадь соединены в один род Equus; волк и собака - в один род Canis и т.д. Установление видовых групп было громадным успехом в науке: оно доставило возможность создать строго систематическую классификацию организмов. Но, установив эту собирательную единицу их системы, эту видовую группу, - систематики, не только сам Линней, сколько его последователи, стали утверждать, что вид есть действительно что-то незыблемое, не изменяющееся ни в пространстве, ни во времени, что виды всегда были и будут такими, какими мы их застаем на земле, что не может быть и речи о превращении одного вида в другой, и что, следовательно, учение о единстве происхождения всех организмов немыслимо. В самом деле, до сих пор мы указывали на данные, приобретенные учением о метаморфозе, сравнительной анатомией, эмбриологией, палеонтологией, свидетельствующие о возможности перехода форм одного семейства в формы другого (например, буравчиковых в губоцветные), о возможности перехода между споровыми и семенными растениями, о невозможности провести границу между растительным и животным миром и т.д. Но какой же смысл могут иметь все эти факты, если справедливо, что между существами наиболее близкими, между видами одного рода, невозможен переход? Если фиалка и анютины глазки всегда были также различны между собой, если они неспособны изменяться, если виды не изменчивы, то, конечно, все наши соображения о переходах между семействами, между отделами растительного царства, между обоими царствами разлетаются в прах. Отсюда ясно, что вопрос о единстве происхождения органических существ (а следовательно, как мы видели, и более широкий вопрос о причине их совершенства) связан с вопросом об изменчивости или, вообще, о происхождении видов, и потому понятно, что произведшее переворот во всем естествознании сочинение Дарвина носит это сухое техническое название.
Точно ли справедливо, как это упорно утверждают некоторые естествоиспытатели, что виды неизменчивы? Во-первых, мы знаем, что в природе не существует двух безусловно сходных форм: растения, взошедшие из семян, взятых из одного плода, представляют различия, следовательно, о полном сходстве не может быть и речи, да о нем никто никогда не помышлял. Мало того, мы очень хорошо знаем, что и в пределах вида можно найти более тесные группы существ, еще ближе между собой сходные. Таким образом, вид, который служит единицей для групп высших порядков, сам в свою очередь распадается на единицы низших порядков. Всякий знает, как различны породы собак, как разнообразны сорта пшеницы, как многочисленны разновидности цветов, ежегодно появляющиеся в прейс-курантах садоводов. Где же это прославленное постоянство вида? На это у защитников неподвижности вида готов ответ. Они говорят: да, конечно. В пределах вида могут совершаться изменения, но этим изменениям есть граница; степень различия между разновидностями никогда не может быть также велика, как между видами -, другими словами, путем такого изменения, каким образуются разновидности, не могут образовываться новые виды. Таким образом, вопрос о постоянстве вида сводится в сущности на вопрос о пределах изменчивости или вообще о значении разновидностей. После такого категорического заявления о различии между видом и разновидностью, казалось, можно было бы ожидать, что защитники неизменяемости видов обладают точным определением того и другого и снабдят верным критерием для того, чтобы мы могли знать, когда мы имеем дело с двумя разновидностями одного вида, когда с двумя самостоятельными видами. Ничуть; этого-то они и не сделали и даже не в состоянии сделать, потому что и то, и другое ускользает от определения, и мы скоро увидим тому причину. Исходя из априористического убеждения, что вид не может происходить из другого вида, защитники его постоянства обыкновенно руководятся правилом, что две формы, связанные переходными формами, как бы они ни были различны между собой, не могут быть признаны за самостоятельные виды. Пользуясь этим правилом, их противники указывают им на примеры видов, между которыми нашлись переходные формы. Тогда они отвечают: тогда мы ошиблись, признав за вид то, что в сущности - разновидность -. Понятно, что, вращаясь, таким образом, в ложном круге, они остаются неуязвимыми. Утверждая, что виды неизменчивы, они каждую изменчивую форму, за отсутствием положительных признаков, отличающих вид от разновидности, всегда могут разжаловать в разновидность. Впрочем, было время, когда защитники неподвижности вида лелеяли надежду основать это различие между видом и разновидностью на положительном физиологическом признаке. Возникло убеждение, что представители одного вида, все его разновидности, как бы они не были между собой различны, могут скрещиваться между собой, образуя помеси, или если и образуют их, то они обречены на бесплодие. В этом будто бы неизменном законе усматривали даже какой-то умысел природы, которая, создав известное число видовых форм, позаботилась о том, что они сохранились на веки неизменными, и для этого оградила их от возможности изменяться путем образования помесей. Но, говоря об оплодотворении, мы уже познакомились с фактами, которые окончательно опровергают это мнение; мы видели, что иногда оплодотворение собственной пыльцой или пыльцой сходного растения бывает менее плодотворно, чем оплодотворение пыльцой чужого или несходного растения, что, наконец, оплодотворение пыльцой другого вида бывает иногда плодотворнее, чем оплодотворение пыльцой того же вида. Сознавая невозможность предложить какой-нибудь положительный критерий для отличия вида и разновидности, защитники этого учения любят ссылаться на известный - такт -, или чутье, которыми натуралист будто бы руководствуется при разрешении этого вопроса. Но как мало надежен этот пресловутый такт, можно лучше усмотреть из следующих цифр: оказывается, что пока род заключает немного видов, ботаники согласны между собой относительно их числа; но как только род заключает, например, свыше четырех видов, являются разногласия. До чего могут доходить эти разногласия, видим из одного примера: в роде Hieracium ботаники насчитывают - кто 20, кто 300 видов. Относительно ежевики, ивы и множества других растений повторяется тоже разногласие. Очевидно, одни принимают за вид то, что для других разновидность. Ввиду этих разногласий, у систематиков явилось даже выражение - хороший вид - для отличия всеми признаваемого, очевидного вида от сомнительного. Это обилие противоречий, несомненно, приводит к одному заключению, именно, что невозможно провести строгую логическую границу между видом и разновидностью, что невозможно всегда, во всяком случае, безошибочно прилагать это понятие в действительности. А этот вывод невольно наводит на сомнение, не вкралась ли в этот вопрос логическая ошибка, подобная той, которую мы указали в вопросе о различие между растением и животным. Может быть, ни вид, ни разновидность действительно не существуют в природе как две качественно различные категории; может быть, и они только типические представления - создания нашего ума. Постараемся пояснить примером. Мы ясно сознаем различие между ребенком и взрослым, мало того, мы различаем даже детей, отроков, юношей, мужей, старцев и т.д., и в большинстве случаев эти понятия вполне приложимы к действительности, иначе они не могли бы сложиться в нашем уме. Но из этого не следует, что они должны быть приложимы ко всякому без исключения случаю. Никому, конечно, никогда не придет в голову утверждать, что во всяком данном случае можно и должно разрешить вопрос: имеем ли мы пред собой отрока или юношу, мужа или старца и т.д. и, однако, именно над подобной  задачей бьются систематики, желающие разрешить вопрос, следует ли считать такой-то сомнительный вид за вид или разновидность. Вид и разновидность в большинстве случаев ясно различаются между собой, но из этого не следует, чтобы это были две категории, отличные по существу; напротив, различие между ними исключительно количественные; это две величины, постепенно переходящие одна в другую: с одного конца мы имеем неглубокие индивидуальные различия, затем полуразности, ясные разновидности, породы, сомнительные виды и, наконец, настоящие хорошие виды (и действительно, если в былое время систематики могли оканчивать свое деление на виде, то в настоящее время уже существует до четырех общепринятых подразделений, стоящих ниже вида). Одним словом, единственный логический выход из этого полного противоречий вопроса о виде и разновидности заключается в принятии формулы Дарвина: разновидность есть зачинающийся вид; вид - резкая разновидность -, так же, как дитя есть неразвившийся человек, взрослый человек - развившиеся дитя, и по той же причине ни там, ни здесь невозможно провести резкой границы. Продолжим наше сравнение. Представим себе, что какое-нибудь существо, обладающее очень кратким периодом существования, могло бы задаться вопросом, происходит ли взрослый человек из ребенка или это два независимых существа. Увидать собственными глазами это превращение нашему воображаемому существу не удалось бы по краткости его существования, но тем не менее, заметив, что между грудным ребенком и стариком существует целый ряд нечувствительных переходных форм, заметив далее, что все эти существа, хотя и в ничтожной степени, но все же изменяются на его глазах и именно в известном направлении, т.е. стареются, - оно бы пришло бы к заключению, что и дитя, которое оно видит, со временем будет стариком, и старик когда-то был ребенком. Предположим далее, что на это заключение другое, подобное же воображаемое, существо возразило бы: пока я не увижу этого превращения собственными глазами, - а этому, разумеется, никогда не бывать, - до тех пор я утверждаю и буду утверждать, что взрослый человек никогда не был ребенком -. Скажите, на чьей стороне была истина: на стороне того, кто всю совокупность своего опыта связывает одним строго логическим выводом, или на стороне того, кто, равно отвергая и свидетельство опыта и требования логики, упорно замыкается в какой-то псевдофилософский скептицизм? Но таково именно положение противоположных лагерей ученых по отношению к вопросу о виде. Жизнь не только одного человека, но и многих поколений ничтожна в сравнении с периодом времени, необходимым для образования нового вида; тем не менее те из ученых, которые отвергают постоянство вида, видя, вообще, изменчивость органических существ и принимая во внимание невозможность установить различие между видом и разновидностью, необходимо приходят к заключению, что виды образовались из разновидностей, что разновидности - только, так сказать, последовательные стадии на пути к образованию новых видов.
Как ни убедителен подобный способ рассуждения, тем не менее не подлежит сомнению, что непосредственное наблюдение факта образования новых видов было бы. Конечно, еще убедительнее. Если виды изменяются, то не могли ли они изменится за память истории настолько, чтобы дать начало другим видам? Доказать это по отношению к организмам, находящимся в естественном состоянии, невозможно, так как о них не имеется данных за достаточно долгий период. Несколько легче, хотя все же сопряжено с значительными трудностями, разрешение этого вопроса по отношению к возделываемым растениям или прирученным животным, о которых имеем исторические указания. Главное затруднение заключается в трудности найти доказательство, что различные, резко между собой отличающиеся породы животных или растений происходят действительно от одного вида, но, тем не менее, в некоторых случаях это удалось Дарвину вполне, в особенности относительно породы голубей. Он доказывал, что современные породы голубей, различающиеся между собой настолько, что будь они найдены в естественном состоянии, их отнесли бы не только к различным видам, но даже к различным родам, несомненно произошли от одного вида голубя.
Но у защитников гипотезы постоянства видов имеется в запасе еще один и очень веский довод. Они говорят: допустим, что виды происходят одни от других, но куда же делись в таком случае все тончайшие переходные формы, которые должны же были существовать? Почему они исчезли? Почему виды представляют нам обыкновенно совершенно обособленные, разрозненные группы существ? Напомним мимоходом, что факт отсутствия переходов между видами во многих случаях сомнителен, так как мы видели, что стоит только обнаружить такой переход между двумя видами, и защитники неизменяемости вида скажут: значит, это не были виды. Но, тем не менее, для громадного большинства случаев этот довод сохраняет свою полную силу; настоящие, несомненные, хорошие виды действительно не бывают соединены переходными формами, и факт этот служит главным препятствием для всех предшествовавших попыток допустить происхождение видов путем изменения; все они разбивались об этот сокрушающий довод. Как относится к нему теория Дарвина, мы увидим ниже, когда познакомимся с главными основаниями этого учения, а пока заметим, что из этого самого грозного оружия своих противников эта теория сделала могущественное оружие своей защиты: она вполне обьясняет факт отсутствия переходных форм; мало того, их существование явилось бы сильным доводом против нее. В этом заключается одно из существенных ее достоинств, ее сила и преимущество перед прочими попытками такого рода.
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_563.htm
Поставив себе целью ознакомиться с жизнью растения, мы в первой лекции старались разложить это сложное явление на его элементы, показав, что растение состоит из органов, что эти органы состоят из простейших органов - из клеточек, которые в свою очередь представляют агрегат известных химических тел. Согласно с этим результатом анализа мы затем в обратном, восходящем, синтетическим порядке ознакомились со свойствами этих веществ, с жизнью клеточки, с жизнью органов, с жизнью целого растения и, наконец, в этой заключительной беседе - с жизнью всего растительного мира. Этим, очевидно, исчерпывается наша задача, оканчивается путь, в котором я взялся быть вашим руководителем, - путь длинный, нередко утомительный, порой скучный, но тем не менее, позволю себе надеяться, не вполне бесплодный. Если хотя для некоторых из вас, милостивые государыни и государи, растение перестанет быть мертвым предметом, ожидающим только латинского ярлыка, или исключительно предметом эстетического наслаждения, но рядом с тем станет источником более глубокого умственного наслаждения; если, благодаря открытиям микроскопа, оно предстанет перед вами выросшим до колоссальных размеров и совершенно прозрачным, так что, заглянув в глубь его бесчисленных клеточек, вы увидите беспрерывно, подобно морскому прибою, вращающуюся протоплазму, это начало всякой жизни; если теми же умственными взорами вы будете видеть схоронившийся в земле корень, сосущий и гложущий частицы почвы, пробегая свой многоверстный путь; если зеленый лист будет вызывать в вашем уме представление о ничтожной крупинке хлорофилла, в котором совершается величественный и далеко еще не разгаданный процесс превращения солнечного луча в ту химическую силу, которая служит источником всякого проявления жизни на нашей планете; если в цветке, с толкущимися вокруг него насекомыми, вы не будете видеть одну лишь затейливую форму, а невольно вспомните о чудной связи, соединяющей оба царства природы; если, наконец, заглохший уголок лесной чащи или буйная растительность полевой межи, где столпились и переплелись дикие травы, то расстилая широкую поверхность своих вырезных листьев, то просовывая свои узкие былинки, то покачивая раскидистой метелкой, то обхватывая своими кольцами и взбегая по избранной жертве для того, чтоб с ее верхушки перекинуться на другую, но везде и во всем обнаруживая одно стремление завладеть возможно бОльшим клочком земли, возможно большей долей воздуха и света; если эта обычная, знакомая картина невольно пробудит в вас целый строй новых идей о тех законах, которые, управляя органическим миром, неизбежным, роковым образом направляют его к совершенству и гармонии; - словом, если при одном взгляде на растение в вашем уме будет возникать нескончаемый ряд вопросов, настойчиво требующих ответа, а, быть может, даже западет желание задавать эти вопросы и вымогать на них ответы у самой природы, - в таком случае, я полагаю, наше время не было потеряно, и я могу утешаться мыслью, что, доставив вам  в будущем несколько минут сознательного наслаждения природой, успел хотя отчасти, хотя в слабой мере, уплатить тот долг признательности, который на меня налагает ваше продолжительное снисходительное внимание

  


СТАТИСТИКА