Самоорганизация и неравновесные
процессы в физике, химии и биологии
 Мысли | Доклады | Самоорганизация 
  на первую страницу НОВОСТИ | ССЫЛКИ   

К.А. Тимирязев. Лекция IX. Растение и животное
от 16.07.07
  
Доклады


Когда нашему воображению представляется тип зеленого дуба, летом шумящего своей роскошной листвой, зимой обнаженного, окоченевшего, страдательно переносящего все колебания внешней температуры, - дуба, год за годом, в течении веков увеличивающего свою органическую массу, но в то же время неподвижно прикованного к одному месту, когда вслед за тем нам представляется картина стрелой мчащегося рысака, от которого среди зимы столбом валит пар, но который зато зимой и летом истребляет массы сена и зерна; когда мы узнаем далее, что эти противоположные внешние явления - только необходимые последствия преобладающих в том и в другом случае химических процессов, - тогда для нас становится ясной антитеза между животным и растением. Но когда вслед за тем мы пожелаем окинуть одним общим взглядом не только типичных представителей, но все растения, всех животных, во всех их отправлениях, то невольно убеждаемся в неверности подобной антитезы. Это противоречие исчезает, все вновь становится понятным, как только мы допустим, что поток органической жизни, когда-то, во тьме времен, пролагавший себе путь по одному широкому руслу, затем разбился на две ветви, так что теперь, стоя при их устьях, мы видим как бы два независимых течения и, только восходя к их отдаленному истоку, только стараясь обнять одним взглядом оба течения на всем протяжении, приходим к убеждению, что это - только два рукава одного общего могучего потока жизни

Продолжаем далее наше сравнение. Мускул в момент сокращения нагревается; его температура повышается, хоть на незначительную, но тем не менее измеряемую величину; то же замечено относительно растения. Прикладывая к подушечке листового черешка мимозы очень чувствительный термометр, так называемый термоэлектрический столбик, можно было показать, что в момент движения температура повышается. В мускулах как в состоянии покоя, так и в состоянии напряжения наблюдается присутствие электрического тока. Если цепь, в которую входит чувствительный гальванометр, замкнуть (соблюдая предосторожности) мускулом лягушки, то заметим, что стрелка гальванометра отклонится, в цепи обнаружится ток. Такой же ток, только более слабый, обнаружится, если вместо мускула ввести в цепь лист мухоловки. Этим еще не ограничивается сходство. Если мускул заставить сократиться, то в момент сокращения замечается ослабление тока, стрелка гальванометра откачнется назад: это так называемое отрицательное колебание тока. То же явление повторяется и с мухоловкой: в момент движения, в момент их захлопывания половинок листа ток ослабевает, обнаруживается отрицательное колебание. Далее, в мускуле между моментом раздражения и моментом сокращения проходит очень малый, но измеримый промежуток времени: это так называемый период скрытого возбуждения; такой же промежуток, только более значительный, замечается между моментом раздражения и моментом движения листа.
Итак, движения мухоловки не только по внешним проявлениям, но и по внутренним, совершающимся при этом процессам сходны с движением животного. Правда, движения растительных органов, как мы видели, в наилучше изученных случаях сводятся к выталкиванию воды из переполненных ею клеточек раздражительной ткани, между тем, как движение животного является результатом сокращения, изменения формы самого мускула; но ведь сокращение мускула не есть элементарное явление; не сведется ли оно в конечном результате к перемене во взаимном расположении элементарных твердых частиц и жидкостей, образующих вещество мышцы? (Это мое предположение теперь высказывается и у физиологов. Возможно, что переполнение клеточек водой, ее внезапное выталкивание, присутствие тока и его колебание, - что все эти частности процесса движения растительных органов найдут себе общее обьяснение в явлениях электродиффузии).
Таким образом, падает эта главная преграда, разделяющая животный мир от растительного; движение не есть исключительный удел животного, оно встречается и у растения. Но если это различие не выдерживает критики, то нельзя ли найти какое-нибудь другое? Переберем последовательно все те особенности жизни организмов, в которых полагали видеть исключительный признак представителей того или другого царства.
Начнем со способа питания. Обыкновенно говорят: растение питается простыми неорганическими веществами, углекислотой, водой, солями; животное питается сложными органическими соединениями. Говоря вообще, это верно, но тем не менее правило представляют многие исключения. Например, весь обширный класс грибов, представляет растения, могучие питаться только сложными органическими соединениями, потому эти организмы и могут жить только на почве, богатой перегноем, разлагающимся органическим веществом или, наконец, как паразиты, на других организмах. Но не одни только грибы питаются готовой органической пищей: есть чужеядные растения и между высшими представителями растительного царства; иные из них, лишенные зеленого цвета, как например, повилика (Cuscuta), присасывающаяся к нашим полевым растениям, к хмелю и пр., живут исключительно на счет своей жертвы; другие, как омела, нападающая на дубы, фруктовые и другие деревья, хотя и способны к самостоятельному вырабатыванию пищи, но, по всей вероятности, пользуются в значительной степени и веществами, выработанными растением, на котором живут. Мало того, исследования последних лет, в особенности же труды Дарвина, познакомили нас с целым рядом растений, снабженных зелеными органами, но в то же время питающихся животной пищей и притом принимающих ее совершенно так же, как животные. Это так называемые насекомоядные растения. Познакомимся с несколькими примерами; знакомая нам мухоловка представляет  один из самых разительных. Если лист мухоловки поймал насекомое, то он обыкновенно не раскрывается прежде, чем высосет из насекомого все, что может, оставив только нерастворимый остов. Тот же опыт можно повторить, заменив муху куском мяса, сырого или жареного, или круто сваренным яичным белком; листочек тотчас плотно захлопнется и, когда откроется, от доставленной ему пищи не останется и следа. Мухоловка, как мы сказали, водится в болотах Северной Америки, но и в наших болотах встречается растение, которое сродни мухоловке, но достигает того же результата, т.е. питается насекомыми, благодаря несколько иному приспособлению. Эта так называемая росянка (Drosera); ее маленькие листочки покрыты особого рода волосками, выделяющими на своей верхушке капли густой липкой жидкости, которые обыкновенно принимали за росу, откуда и название растения. Насекомое, неосторожно опустившиеся на лист, прилипает к нему, и тогда в листе обнаруживается в высшей степени любопытное явление движения: со всех сторон волоски наклоняются в одну точку, где лежит попавшееся в западню насекомое; при этом железки, находящиеся на концах волосков, начинают обильно выделять свой сок, который способствует растворению твердых питательных веществ и переводит их в такое состояние, в котором они могут легко всосаться клеточками волосков. Когда вся пища всосана, волоски расправляются и вновь готовы оказать такой же прием новому пришельцу. Не менее любопытны крупные своеобразные листья Nepenthes Saracenia, Cephalotus, обитающих более низкие широты, и мелкие листочки пузырчатки (Utricularia), встречающейся в наших реках и прудах. У первых трех часть листа превращается в большой кувшинчатый орган, у Ceptalotus еще прикрытый крышечкой, у пузырчатки же мелко рассеченные подводные листья снабжены подобными органами. Давно уже было замечено, что кувшинчатые органы содержат жидкость, но прежде полагали, что это вода, и только в последнее время убедились, что эта жидкость имеет свойства растворять твердые органические вещества, служащие для питания. Более внимательное исследование кувшинчатых органов обнаружило в них весьма сложные приспособления для улавливания насекомых; в них есть и части, выделяющие лакомый для них сок и, следовательно, служащие для приманки, и гладкие поверхности, по которым насекомое невольно скользит в свою западню, и, наконец, жесткие волоски, обращенные, как проволоки в мышеловке, острием внутрь и препятствующие насекомому выбраться из этой западни. Но какого же рода будет это вещество, выделяемое растением, как совершается это растворение твердой пищи, и представляет ли оно что-то общее с тем, что мы на обыкновенном языке называем перевариванием пищи в животном организме? Тщательные исследования обнаружили, как мы уже отчасти видели это и ранее (см. III лекцию), поразительное сходство между этими двумя процессами.
Как в желудочном соке животного растворение белковых веществ происходит под влиянием особого фермента - пепсина, так и здесь во всех выделяемых насекомоядными растениями жидкостях исследователи обнаружили присутствие такого же фермента; как там пепсин действует только в присутствии небольшого количества свободной кислоты, так и здесь в момент раздражения можно ясно обнаружить появление кислой реакции сока (В последнее время начали высказываться сомнения, действительно ли это всасывание органических веществ может служить в пользу растению. Посетив истекшим летом Дарвина, я имел случай видеть некоторые, еще не опубликованные, опыты знаменитого ученого, доказывающие значение описанного процесса как питания. Большая дерновина росянки воспитывалась им под стеклянным колпаком для устранения насекомых и притом так, что половина растения получала мясо, а другая нет. В то время, когда я их видел (в июле), растения, получавшие мясо, были уже значительно крупнее и здоровее на вид. - Примеч. к 1-му изданию).
Итак, в процессе питания мы не можем найти верного критерия для отличия растения от животного: грибы, паразиты и в особенности насекомоядные растения представляют нам полную аналогию с питанием животных. В самом деле, если бы, сопоставив все, что нам известно об этих последних, мы описали воображаемый организм, ловящий своими щупальцами насекомых, проводящих их во внутреннюю полость своего тела, покрытую железистым слоем; если бы мы сказали далее, что этот железистый слой выделяет сок, растворяющий белковые вещества, и затем всасывает эту пищу. То всякий. Конечно, подумал бы, что мы имеем в виду гидру или полипа, и, однако, все черты этого описания заимствованы у самых несомненных типических растений.
Но если питание растений бывает сходно с питанием животных, то, может быть, наоборот, питание животных никогда не представит нам явления питания на счет неорганических веществ, которое свойственно растениям. И этого нельзя утверждать, так как способность разлагать углекислоту, как мы видели, присуща известному органу - хлорофилловому зерну, а можно указать на несколько несомненно животных организмов, содержащих хлорофилл (Впрочем, этот хлорофилл принадлежит, по всей вероятности, поселившимся в животном организме водорослям).
Переходим к другому различию, основанному на процессе дыхания. Когда газовый обмен, совершающийся в растении и имеющий результатом разложение углекислоты и накопление углерода, несправедливо сравнивали с дыханием, тогда выставляли на вид такую антитезу: дыхание животного заключается в поглощении кислорода и выделении углекислоты, дыхание растения - в поглощении углекислоты и выделении кислорода. Но мы уже знаем, что разложение углекислоты нельзя сравнивать с дыханием, что это питание - своеобразное питание воздухом; знаем также, что рядом с этим процессом совершается и другой - настоящее дыхание, но что заметить этот последний процесс можно, только наблюдая или незеленые органы, или зеленые органы в отсутствие света, когда обратного процесса разложения не происходит. Конечно, этот процесс дыхания растений покажется нам очень неэнергичным, если мы сравним его с дыханием млекопитающего или птицы. У последних количество выделяемой углекислоты очень велико, и результат этого процесса - повышение температуры над температурой среды - очень заметен, тогда как растение по большей части пассивно принимает температуру окружающей среды. Но если мы сравним дыхание растения с дыханием так называемого холоднокровного животного, например, лягушки, или даже с дыханием млекопитающего, находящегося в состоянии оцепенения (например, во время зимней спячки), то увидим, что дыхание в том и другом случае ни по количеству газового обмена, ни по избытку температуры организма над температурой среды не будет уже так резко отличаться от дыхания растения.
Здесь сам собой представляется вопрос: принадлежит ли вообще дыхание к числу безусловно необходимых отправлений растительного организма? Мы видели, что все явления движения прекращаются в отсутствии кислорода; долгое время предполагали, что и рост клеточек невозможен без кислорода, но потом оказалось, что на смену дыханию может появляться другой химический процесс, сходный с ним по своим результатам. Процесс этот называется брожением и состоит в распадении сахара - глюкозы - на спирт и углекислоту. Существованием этого процесса обусловливается производство спиртных напитков, т.е. виноделие, пивоварение, винокурение и пр. Во всех этих случаях брожение происходит вследствие развития в бродящих жидкостях особого микроскопического организма - бродильного или дрожжевого грибка, или попросту дрожжей. Клеточки дрожжей растут и размножаются и без кислорода. Процесс брожения, существенно отличающийся от дыхания тем, что при нем не происходит поглощения кислорода, сходен с ним в том отношении, что в обоих случаях происходит выделение углекислоты и теплоты (Только при дыхании углекислота образуется на счет кислорода воздуха, а при брожении - на счет кислорода, заключенного в самом сахаре. Здесь происходит нечто подобное горению трута или пороха: и тот и другой, как известно, могут гореть без воздуха на счет кислорода селитры, входящей в их состав). Эта теплота, вероятно, и доставляет организму необходимую для его развития энергию. Брожение является как бы суррогатом дыхания. Но процесс этот далеко не так выгоден для растения, как дыхание, так как при той же трате сахаристого вещества освобождает гораздо менее тепловой энергии. Первоначально процесс брожения считался исключительно свойственным дрожжевому грибку, но позднее оказалось, что любое растение, любой растительный орган, заключенный в атмосферу, не содержащую кислорода, начинает выделять углекислоту, не поглощая кислорода, а в то же время образует спирт, т.е. начинает разлагать свои запасы сахаристых веществ - начинает бродить. Понятно, что для дрожжевого грибка, бродящего на счет сахаристых веществ, находящихся в той жидкости, в которой он развивается, брожение не может быть так вредно, как для высших растений, которые при брожении непроизводительно разрушают свое собственное вещество. Этим обстоятельством, а также накоплением спирта в клеточках - дрожжи выделяют его в окружающую жидкость - вероятно, обьясняется, почему высшие растения не могут поддерживать своей жизни процессом брожения; в отсутствии кислорода в них прекращается все движения и самый рост, а если они будут долго выдержаны в этой атмосфере, то окончательно погибают.
Следовательно, брожением можно поддерживать существование только низших организмов, и то ненадолго, так как и они, оказывается, от времени до времени нуждаются в дыхании; организмы же высшие не выдерживают брожения и на самый короткий срок. По счастию, при естественных условиях, в природе, они и не подвергаются этой опасности. Они начинают бродить только тогда, когда будут помещены в искусственную спертую атмосферу, когда будут, например, заключены под стеклянный колпак, из-под которого удален кислород, словом, когда начинают задыхаться. Организму нельзя просто сказать: не живи. Он или живет, или умирает, но пока он не умер, он цепляется за жизнь и, не находя необходимого условия существования в окружающей среде, обращает свои силы на себя самого и в этой внутренней ломке истощается и погибает. Но устраните только эту удушающую атмосферу, дайте ему вздохнуть свободно, снимите во-время этот колпак, и брожение прекратится само собой; патологический процесс брожения сменится физиологическим процессом дыхания, работа разрушения заменится работой созидания; здоровая, нормальная жизнь вступит в свои законные права, а с ней явится и ее неизменные спутники - движение и развитие.
Значит, дыхание представляет необходимое условие существование организмов, как животных, так и растений. О невозможности установить различие между двумя царствами на основании присутствия или отсутствия движения уже достаточно говорено, остается обсудить еще один вопрос: способно ли растение к произвольному движению? Прежде чем ответить на этот вопрос, следует условиться, что разуметь под выражением произвольное или вообще произвольное явление? Если разуметь под ним явление беспричинное, то таких явлений наука не может допустить и в сфере животной жизни; если же разуметь явление, вызванное внутренними, скрытыми, неизвестными причинами, то в таком смысле мы должны пока назвать произвольными движения протоплазмы, живчиков, листьев десмодиума, так как все эти движения происходят без видимого внешнего побуждения, под влиянием внутренних, присущих организму сил. Но если растение способно двигаться, то не может ли оно и чувствовать? Если под чувствительностью разуметь отзывчивость к раздражению, т.е. раздражимость, возбудимость, то мы должны признать эту способность и за растением. В самом деле, если человек, которого мы колем, щиплем, щекочем, никаким движением не отзывается на эти раздражения, мы заключаем, что он лишился чувств; но как только он начинает отвечать какими-нибудь движениями на эти инсульты, мы говорим, он пришел в чувство (Известно, впрочем, что обратное заключение не верно: действием некоторых ядов можно отнять у животного способность реагировать движением на раздражение, не лишая его способности чувствовать). Если руководиться этим признаком, то, очевидно, что мимоза, мухоловка и др. одарены чувствительностью, так как они отзываются на всевозможные раздражения, будет ли то укол или легкое прикосновение, обжог, электрическое сотрясение или химическое действие. Особенно замечательны случаи, где растение отзывается не на все раздражения в одинаковой степени, а как бы с разбором: так, например, от прикосновения азотистых органических веществ движения волосков росянки совершаются быстрее, и выделение растворяющего сока энергичнее, чем от прикосновения частиц неорганического вещества, не могущего служить пищей. Если бы это было животное, мы бы сказали: у него текут слюни, оно жадно набрасывается на лакомый кусок. Если растение обладает чувствительностью, то, быть может, мы в состоянии лишать его этого свойства, делать его бесчувственным ко всякому раздражению? Опыт показывает, что мы, действительно, в состоянии это сделать; мало того, мы достигаем этого при помощи тех же средств, которыми приводим в бесчувственное состояние человека. Заставляя растение вдыхать пары эфира или хлороформа, мы можем анестезировать его точно также, как анестезируем человека во время тяжкой хирургической операции. Для этого стоит только горшок с мимозой покрыть стеклянным колпаком и под этот колпак положить губку, смоченную эфиром или хлороформом. Пробыв несколько времени под колпаком, мимоза утратит способность к движению; как бы мы ее ни раздражали, она не станет складывать своих листочков, но, простояв несколько времени на воздухе, не зараженном вредными парами, она вновь приобретает свою чувствительность, свою раздражительность. Чтобы опыт удался, нужно только не оставлять растение слишком долго под влиянием анестезирующего вещества, иначе оно более уже не поправится, а погибнет безвозвратно. Но то же оправдывается и на человеческим организмом; к сожалению, нередки случаи смерти от неосторожного применения хлороформа. Часто указывали на присутствие нервной системы, как атрибут животного, но ведь она встречается не у всех животных, а, с другой стороны, если у растений подтвердится (предполагаемое некоторыми учеными) существование известных путей, по которым раздражение сообщается быстрее, чем по другим, то и в них придется признать нечто, по крайней мере физиологически, соответствующее нервам. Так, например, у мимозы раздражение передается особой системой трубок, путем гидростатического давления (Новейшие исследования показывают, что явление сложнее). Такой аппарат всего лучше можно уподобить воздушному звонку. Понятно, что в действительности здесь нет никакого сходства с нервной системой.
Еще один последний вопрос: обладает ли растение сознанием? Но на этот вопрос мы ответим вопросом же: обладают ли им все животные? Если мы не откажем в нем всем животным, то почему же откажем в нем растению? А если мы откажем в нем простейшему животному, то скажите, где же, на какой ступени органической лестницы лежит этот порог сознания? Где та грань, за которой обьект становится субьектом? Как выбраться из этой дилеммы? Не допустить ли, что сознание разлито в природе, что оно глухо тлеет в низших существах и только яркой искрой вспыхивает в разуме человека? Или, лучше, не остановиться ли там, где порывается руководящая нить положительного знания, на том рубеже, за которым расстилается вечно влекущий в свою заманчивую даль, вечно убегающий от пытливого взора беспредельный простор умозрения (В посдеднее время несколько ботаников (у нас академики Коржинский и Фаминцын) выступили сторонниками учения о психической деятельности растений. Замечу только, что в защиту этого воззрения не выставлено ни одного фактического довода. В пользу его, как и за четверть века тому назад, когда и высказывались эти мысли, можно приводить только соображения метафизического, но не научного характера. Замечу также, что обьяснять сравнительно немногосложные явления растительной жизни простым уподоблением их несравненно более сложным явлениям психической жизни животных и человека - значит извращать тот логический ход, которым до сих пор двигалась наука, всякое знание. - Примеч. к 5-му изданию 1897г.).
Итак, ни в жизни животного, ни в жизни растения мы не могли найти ни одной черты, исключительно свойственной тому или другому. Ни одного признака, по которому любой организм можно было бы отнести к тому или другому царству. Значит, между растением и животным не существует различия?
И, однако, это различие слишком очевидно, оно слишком вкоренилось в нашем уме, чтобы от него можно было так легко отказаться. Здравый рассудок, опирающийся на ежедневный опыт, стоит на своем. Что бы ни говорили, а дерево останется деревом и лошадь - лошадью, между ними лежит целая бездна.
Как согласить это противоречие: то есть очевидное различие, то его нет? Выход прост, и противоречие понятно. Оно основано на логической ошибке, вследствие которой отвлеченной идее, созданию своего ума, человек придает реальное существование. Ошибка эта, к сожалению, очень распространена и не мало вредила успехам естествознания. Дело в том, что нет ни растения, ни животного, а есть один нераздельный органический мир. Растение и животные - только средние величины, только типические представления, которые мы слагаем, отвлекаясь от известных признаков организмов, придавая исключительное значение одним, пренебрегая другими, почти забывая о них. К тому же эти понятия сложились в такое время, когда были известны только самые крайние, резкие представители этих групп. Пока сравнение касалось дерева и лошади, никакое недоразумение не было возможно, но дело представилось в совершенно ином свете, когда пришлось принять во внимание всю совокупность живых существ. Тогда пришлось убедиться в единстве органического мира, пришлось убедиться, что все наши рамки или деления - только произведение нашего ума. Правда, одно из величайших его произведений, без которого он никогда не справился бы с хаосом единичных форм. Пользуясь этим логическим приемом, мы не должны, однако, забывать его настоящую цену. Не должны отождествлять отвлеченные понятия, типы, с реальной действительностью.
Но если в органической природе и не существует такого дуализма, если мы не видим более в растении и животном двух абсолютно между собой различных категорий существ, а только два типических представления. Тем не менее раз в уме нашем сложились эти два типа, мы должны постараться дать их характеристику. Указать на те признаки, которым мы даем предпочтение, которое связываем с понятием о растении.
Едва ли в настоящее время можно предложить более краткую и удачную характеристику, чем та, которая выразилась в старом изречении, что - растение растет, но лишено произвольного движения -. Посмотрим, какой более определенный смысл должны мы придавать этому изречению. Движение животного, как и всякое движение, подчиняется механическим законам. Особенность животного заключается в том, что очаг действующих в нем сил лежит в нем самом; отсюда его независимость от внешних условий. Источник этих сил, как известно, кроется в том процессе окисления, который, совершаясь повсеместно в его теле. Обнаруживается в дыхании и является причиной того тепла и движения, которые в общей сложности характеризуют животное в отличие от растения. Я говорю в общей сложности, потому что мы только что видели достаточно доказательств, что эти процессы встречаются и в растении, но только в нем они отступают на второй план, совершенно заслоняются другими преобладающими процессами. Мы видели еще ранее (см. V лекцию), что под влиянием света в зеленых частях растений постоянно совершается явление, совершенно обратное окислению, именно разложение углекислоты, сопровождаемое накоплением углерода. Этот процесс почти в двадцать раз энергичнее дыхания растения. Так что, например, на один фунт сгорающего в растении углерода вновь образуется двадцать фунтов: растение тратит на свои потребности примерно только одну двадцатую всего отлагающегося в нем углерода, отсюда - то накопление вещества, то громадное увеличение массы, которое нас поражает в явлениях роста. Тогда как в животном, достигшем полного развития, устанавливается известное равновесие между приходом и расходом вещества, у растения рост, т.е. накопление вещества, идет почти вплоть до смерти (Сравнение это, впрочем, не вполне точно. За особь в растении правильнее считать отдельный побег, который имеет ограниченный рост, целое же растение, например, дерево, представляет сложный организм, подобный, например, кораллу, растущему неопределенное время). Но это накопление вещества вполне зависит от солнца, отсюда - полная зависимость растения от внешних условий. Его страдательная роль, так резко отличающая его от самостоятельной деятельности животного.
Различие растения и животного, следовательно, не качественное, а только количественное; в обоих совершаются те же процессы, но в одном преобладают одни, в другом - другие. Если в результате, в итоге, оказывается окисление, трата вещества и проявление энергии, мы имеем перед собой тип животного; если, наоборот, в итоге оказывается раскисление, накопление вещества, поглощение энергии, мы имеем перед собой тип растения. Животное и растение разделили между собой труд: животное расходует то вещество и ту энергию, которые запасаются растением; в свою очередь растение необходимую для него энергии получает от солнца. Животное зависит от растения, растение зависит от солнца. Таким образом, мы восходим до самого общего представления о жизни растения, до понятия о его значении, о его роли в органическом мире. Это - роль посредника между солнцем и животным миром. Растение или, вернее, самый типичный его орган - хлорофилловое зерно - представляет то звено, которое связывает деятельность всего органического мира, все то, что мы называем жизнью, с центральным очагом энергии в нашей планетной системе. Такова космическая роль растения.
Когда нашему воображению представляется тип зеленого дуба, летом шумящего своей роскошной листвой, зимой обнаженного, окоченевшего, страдательно переносящего все колебания внешней температуры, - дуба, год за годом, в течении веков увеличивающего свою органическую массу, но в то же время неподвижно прикованного к одному месту, когда вслед за тем нам представляется картина стрелой мчащегося рысака, от которого среди зимы столбом валит пар, но который зато зимой и летом истребляет массы сена и зерна; когда мы узнаем далее, что эти противоположные внешние явления - только необходимые последствия преобладающих в том и в другом случае химических процессов, - тогда для нас становится ясной антитеза между животным и растением. Но когда вслед за тем мы пожелаем окинуть одним общим взглядом не только типичных представителей, но все растения, всех животных, во всех их отправлениях, то невольно убеждаемся в неверности подобной антитезы. Это противоречие исчезает, все вновь становится понятным, как только мы допустим, что поток органической жизни, когда-то, во тьме времен, пролагавший себе путь по одному широкому руслу, затем разбился на две ветви, так что теперь, стоя при их устьях, мы видим как бы два независимых течения и, только восходя к их отдаленному истоку, только стараясь обнять одним взглядом оба течения на всем протяжении, приходим к убеждению, что это - только два рукава одного общего могучего потока жизни.
* * *
Этим завершается наш обзор жизненных отправлений растения. Мы познакомились со строением разных органов его, узнали их значение и, таким образом, разрешили двоякую задачу, постоянно представляющуюся физиологу: дан орган - найти его отправление; дано отправление - найти соответствующий ему орган. Мы убедились, в каком совершенстве каждый отдельный орган исполняет свое отправление, как приспособлен он к своей среде, как необходимо и согласно взаимодействие различных органов, имеющее результатом общую жизнь растения, как поразительно взаимодействие некоторых организмов, даже принадлежащих к различным царствам органической природы, как гармонично, наконец, взаимодействие этих двух царств природы, взятых в целом. Познакомившись со всеми этими фактами, мы, кажется, вправе заключить, что дошли до конца своего пути. Но тут-то именно, на этом кажущемся пределе, физиолог начинает смутно сознавать, что его задача не исчерпана, что из-за всех этих частных вопросов всплывает один общий, всеобьемлющий вопрос: почему все эти органы, все эти существа совершенны, так изумительно приспособлены к своей среде и отправлению? Чем поразительнее факт, чем совершеннее организм, тем неотвязчивее вопрос: да почему же он так совершенен? Как, каким путем достиг он этого совершенства? Неужели стоило сделать такой длинный путь для того, чтобы в конце его услышать лаконичный ответ: не знаю, не понимаю и никогда не пойму. Правда, естествоиспытатель охотно, быть может, охотнее и откровеннее других исследователей, всегда готов сказать: не знаю; но зато тем настойчивее хватается он за первую возможность обьяснения, тем ревнивее охраняет он те области знания, куда успел уже проникнуть хотя бы слабый луч света.
В какой степени наука может в настоящем случае удовлетворить естественную пытливость ума, какой ключ может предложить современное естествознание для обьяснения этого основного свойства органического мира, - его совершенства, его гармонии или целесообразности, - этими вопросами мы займемся в следующей последней лекции.

  


СТАТИСТИКА