|
 Свобода есть
ответственная,
творческая
самостоятельность человека
Одно из самых тяжелых и опасных наследии революции
в России состоит в утрате истинного академического
уровня. Высшие учебные заведения, и университеты в
особенности, были с самого начала отданы в жертву
вожделениям и претензиям революционной среды. Их самостоятельность
была осмеяна и попрана; отбор личных сил и выработка
программ были изъяты из ведения ученых и переданы
в руки неучей; и по мере того, как тоталитарное государство
упрочивалось, вся академическая жизнь - исследование,
преподавание, критика и оценка трудов, дух и направление
познающей воли - все было подавлено, искажено и снижено.
Академия была превращена в техникум революции; ученые
были поставлены на колени, и наука в ее истинном значении
должна была уйти в нелегальное подполье. Этому извращению
и унижению придет однажды конец, и Россия восстановит
свой академический дух и уровень. Что же такое есть
академия? В чем ее призвание? Чему должны служить
ученые для того, чтобы уровень университета был на
истинной высоте?
Академия есть высшая ступень в образовании и воспитании
человека; и этим уже определяется ее сущность и своеобразие.
Ибо предшествующие ей ступени только подготовляют
человека к последней и высшей. Низшая школа научает
человека чтению, писанию и пониманию прочтенного;
она учит ребенка собирать свое внимание, овладевать
своей памятью и сосредоточиваться в указанном направлении.
Хороший наставник непременно позаботится еще и о том,
чтобы пробудить в ребенке духовность его инстинкта
- доброту, совесть, достоинство, религиозную веру,
национальное чувство и правосознание...Средняя школа
учит человека усваивать указанный ему познавательный
материал и технически владеть им: понимание должно
стать активным размышлением, горизонт ребенка должен
год от года становиться все шире, память должна укрепляться
и обогащаться. Но авторитет преподавателя остается
руководящим: от него исходят разъяснения, указания,
уроки, задачи и упражнения. Преподаватель как бы становится
между учеником и предметом в качестве посредника и
рассказывает ему из предмета и о предмете столько,
сколько он признает необходимым и посильным, проверяя
внимание ученика, его память и усвоение. Он сообщает
ученикам правила и приемы мышления, упражняет их в
применении этих правил, исправляет их ошибки и дает
им указания. Тем самым он как бы пробуждает и укрепляет
(повивает) силу суждения у своих учеников, приучая
ее к верной направленности и дисциплине, но оставляя
ее до поры до времени в подчиненном состоянии. Талантливый
преподаватель наверное позаботится еще и о том, чтобы
пробудить в учениках интерес к своему предмету, зажечь
в них любовь к нему и жажду познания; он вложит в
преподавание столько искреннего огня, что ученики,
сами того не замечая, начнут жить активной силой суждения
- слагать свои собственные вкусы, воззрения и убеждения;
а главное - укреплять и применять духовность своего
инстинкта. И все это составляет только подготовку
к высшему образованию, к академии: там - все меняется.
Академия обращается не к ребенку и не к подростку,
а к умственно созревшему человеку: она воспитывает
его к самостоятельному бытию и мышлению. Конец школьным
схемам, пассивно воспринимаемым трафаретам, обязательным
приемам и непрерывному контролю! Начинается самодеятельность
духа, познания и мысли...И к этой само-деятельности
должно вести академическое преподавание. Естественно,
что на младших курсах эту самодеятельность надо будить
и укреплять (повивать) - советами и разъяснениями,
сообщением известных приемов и умений; но на старших
курсах студент должен пытаться мыслить и познавать
самостоятельно. Этим академическое преподавание отличается
от уроков гимназии по самому существу своему. Здесь
совершается не наполнение памяти, не усвоение понятого
и не только техническое упражнение мысли. Здесь дело
идет об укреплении и углублении силы суждения; здесь
сообщается умение самостоятельно подходить к предмету,
воспринимать его и исследовать. И на этом должно сосредоточиваться
академическое преподавание. Ошибочно, слепо и печально
поступают те профессора, которые и в университетах
практикуют гимназический способ обучения, применяя
его только к другим, более трудным и сложным содержаниям.
У них академия просто не состаивается и не осуществляется:
они сами не переросли гимназию и в университете им,
строго говоря, делать нечего. И академические экзамены
совсем не призваны к тому, чтобы замучивать студенческую
память и авторитетно контролировать навязанное мышление.
Академия учит предметной мысли и предметному исследованию;
и академический экзамен должен проверять не память,
а силу суждения и умение ориентироваться в неисследованном
и неизвестном...Академия воспитывает человека к духовной
и интеллектуальной самостоятельности, к. активному
наблюдению и мышлению, к исследованию и, значит, к
духовной свободе. Подготовка заканчивается. Экзамен
зрелости сдан и молодой человек созрел. Теперь он
может приступить к настоящему развитию своей силы
суждения. Ему предстоит непосредственная встреча с
предметом, творческое упражнение в самостоятельном
испытывании и исследовании. И как хорошо, если он
приобщился к начаткам этой самостоятельности еще в
гимназии, если он вступает в академическую аудиторию
как духовно заинтересованный, как ищущий самостоятельности
человек...То, что академия должна дать ему, есть именно
непосредственная встреча с предметом, умение организовывать
эту встречу и верно обходиться со своим объектом -
будь это материальный мир или душевное явление, математическая
величина или функция, живое слово в филологии, трудно
уловимое событие истории, верное испытанное право
в юриспруденции или духовное обстояние в философии.
Юный академик должен научиться самостоятельно и непосредственно
воспринимать свой предмет, находить его, выделять
его, переживать его, созерцать и исследовать. А опытный
академик должен постараться передать ему это умение.
Доцент университета призван становиться между слушателем
и предметом именно для того, чтобы вызвать их верную
жизненную встречу, чтобы показательно организовать
это творческое восприятие и вслед за тем исключить
себя и сомкнуть разлученное. Он как бы берет студента
за руку и ведет его к источнику, чтобы показать ему,
как этот источник в действительности выглядит, как
его надо находить, как с ним обходиться и как надо
через источник доходить до самого предмета; именно
в силу этого так называемые практические занятия или
просеминарии и семинарии имеют в университетском преподавании
особенное значение, вводя студента в научную лабораторию.
Академическое мышление начинает с непосредственного
опыта; академическое познание черпает из источника;
академическое исследование есть самостоятельное переживание
исследователя, ответственная борьба за истину, критическое
толкование, упражнение (аскез) силы суждения, искусство
доказывать и показывать. В этом слагается личное воззрение
и убеждение, выросшее из лично-пережитой очевидности.
Академия должна сообщать человеку искусство ответственного,
одинокого мышления - искусство мыслить из самого предмета,
силу целостного созерцания (интуиции) и строгого аналитического
наблюдения (индукции). Беспочвенное мышление есть
злоупотребление мыслью, свойственное необразованности;
дедуктивное мышление есть опасное орудие полуобразованности;
и то, и другое должно быть преодолено. Академия не
устанавливает догматов: она вопрошает, ищет и исследует;
она не ставит запретов и не ведет к застою: она живет
динамически и творчески, но ее динамика - ответственна
и осторожна, она испытует, сомневается и проверяет.
Одним словом - академия осуществляет метод и воспитывает
к методу. Метод есть первоначально греческое слово;
оно обозначает путь к цели; в познании - борьбу за
истину. И академия есть именно школа самостоятельной
борьбы за истину. Всю свою жизнь научный исследователь
борется с самим собой, чтобы приобрести необходимую
чистоту, зоркость и гибкость духа; с предметом, чтобы
его испытать, увидеть и изобразить; с языком, чтобы
верно овладеть им и приспособить его. Он борется из-за
истины, чтобы действительно пережить ее, закрепить
и выразить. Этим сказано многое, может быть - все.
Теперь должно быть понятно, почему мы утверждаем,
что академия воспитывает человека к свободе; ибо свобода
есть ответственная, творческая самостоятельность человека.
Но именно поэтому академия может существовать только
в атмосфере свободы и творить только из свободы. Это
не свобода произвола, и злоупотреблять ею нельзя.
Это есть свобода от всяких посторонних требований,
от всяких чужеродных науке ограничений, от всякого
человеческого давления на совесть и на ум исследователя,
от всякого политического и социального угодничества.
Это есть внешняя свобода при внутренней связанности.
Всякие внешние вмешательства отвергаются для того,
чтобы можно было строго следовать требованиям предмета
и исследовательской совести. Поэтому это есть освобождение
от человеческих претензий, ради служения божественному
делу совестного познания. Таков смысл академической
свободы. Вот почему академия вся целиком держится
на чувстве ответственности; атмосфера, необходимая
ей, есть атмосфера методически воспитанной, искренно-честной
и совестно-проверенной воли к истине. Но надо признать,
что и чувство ответственности, и воля к истине возникают
не только и не просто из академического духа, но особенно
из духа живой религиозности. Воспитывая человека в
свободе и приучая его к внутренней дисциплине, воспитывая
его к самостоятельности и приучая его к самопреодолению,
академия требует от него победы над аутизмом (аутизм
- от греч. autoz - сам, состоит в преобладании субьективно-личного
над духовно-предметным элементом жизни), над произволом
и над тщеславием, и приобретения того истинного смирения,
которое присуще настоящему ученому. Всю свою жизнь
ученый стоит перед великою тайной видимого и невидимого
мира, перед бесконечной глубиной и сложностью Богом
созданного Предмета - и созерцает эту живую тайну
и глубину и старается воспринять ее и исследовать.
Чем выше и значительнее человеческий дух, тем больше
его благоговение и его смирение. Чем проницательнее
его взор, тем искреннее его изумление, как на это
указывал еще Аристотель; тем строже его суждение о
самом себе, как это бывает у аскета. Настоящий академик
знает свои пределы и пределы своего знания; и потому
он не бывает заносчив и не страдает гордостью. Умный
академик прекрасно знает, где начинается его глупость,
и никогда не считает себя умнейшим из людей. Он чувствует
в себе вечного студента, который всегда будет знать
недостаточно и которому только дано счастье расшифровывать
Богом созданный мир, как некий Божий иероглиф, - пребывая
всегда в борьбе и не надеясь исчерпать свой предмет.
Вот почему тихое, созерцающее и глубокое благоговение
является истинным источником академического исследования.
И это благоговейное преклонение перед Богом - созданной
тайной мироздания, это изумление человека, испытующего
Божий следы и лучи в мире, есть одна из благороднейших
молитв, доступных человеку, молитва благодарности
и очевидности, ничего не выпрашивающая и ни на что
не жалующаяся. Такая молитва несет ученому свои лучшие
дары: любовь к предмету, чающему исследования; волю
к точной и полной истине; чувство ответственности
за всякое утверждение и отрицание; душеочистительное
смирение и аскез силы суждения. Поэтому при верном
понимании дела академия не только не враждебна религии,
но напротив, она представляет собою одну из благороднейших
форм религиозности и творчество истинного ученого
есть тихое богослужение. Понятие Бога не является
объясняющей гипотезой в составе науки; но Дух Божий
есть истинная и определяющая основа всех академических
трудов и достижений. Все великие ученые последних
веков знали и открыто исповедовали это - и Коперник,
и Бэкон, и Галилей, и Ньютон, и Кеплер, и Лейбниц,
и Бойль, и Ломоносов, и Либих, и фон Майер, и Дю-Буа-Реймон,
и Фехнер, и Карлейль. Они выговаривали свое понимание
с недвусмысленной ясностью и благоговением; и были
в этом правы и безошибочны. Они искали и находили
не видимость, а сокровенную сущность. А чтобы проникнуть
до сущности, надо смотреть вглубь, туда, где пребывает
живая тайна мироздания, - творчески задуманная Господом
и заданная нам для творческого исследования. Настоящий
исследователь касается этой тайны всегда с благоговением
и, коснувшись, очень скоро убеждается в том, что умственное
восприятие мироздания незаметно приводит человека
к созерцанию Божества. Вот почему академия, разучившаяся
изумляться и благоговеть, растерявшая чувства любви
и ответственности - неминуемо вырождается и перестает
быть Академией. Она мертвеет, перестает творить и
начинает служить духу разложения, снижения и гибели;
ее ученые блуждают по поверхности явлений, распыляют
и склеивают, повторяют свои или чужие (предписанные
им!) мертвые схемы, мыслят слепо, механизируют свой
собственный труд и теряют подлинный, живой предмет...Такова
академия, такова истинная сущность университета и
всякой высшей школы как таковой (если она еще заслуживает
своего имени): это есть лаборатория испытующего и
сомневающегося исследования, которое творится в духе
религиозного созерцания. Академия возникает из свободы,
творит в свободе и воспитывает к свободе; и в то же
время она стремится свободно уловить те высокие обязательства
и те высшие необходимости, которым человек должен
добровольно подчиниться ради предметного познания.
Она исследует не для того, чтобы все разложить и разрушить,
но для того, чтобы узреть подлинное, верно описать
его и творчески созидать жизнеспособное. Она, конечно,
есть школа мысли; но эта мысль насыщена любовью и
волею: она наблюдает, созерцает и радостно постигает
дело рук Божьих. Поэтому академия требует всего человека:
а от него самого - требует нравственного напряжения
и религиозного подъема: иначе он не коснется самого
главного и заветного: тайны чувственных, нечувственных
и сверхчувственных миров. И первое, с чего всякая
академия должна начать, это преодоление всех извне
навязанных и потому мертвых умственных схем и трафаретов:
все они действуют на мысль, на совесть, на дух и на
волю человека подобно трупному яду.
Иван Ильин. Путь к очевидности. Глава 10
http://kirsoft.com.ru/freedom/KSNews_206.htm
|