Самоорганизация и неравновесные
процессы в физике, химии и биологии
 Мысли | Доклады | Самоорганизация 
  на первую страницу НОВОСТИ | ССЫЛКИ   

Свободное Слово Карпатской Руси
от 29.07.17
  
Самоорганизация


Аскольдович Талергофец. Мученики Карпатороссы В. Ваврик. Маша. Картина австро-мадьярского террора в 1914 году

Терезин часто мне снится мертвецкой, наполненной сырым, удушливым воздухом, a Талергоф является в виде змея, который, как когда-то Лаокоона с его детьми, окутал своим упругим телом пропадающую в муках массу людей. - В. Ваврик. Львов, 25.IX. 1930. Талергофский альманах. вып.4
Аскольдович Талергофец. Мученики Карпатороссы
2493. Дутковский Казимир, р. 1872, свящ., Мшанна (Коросно), арест. 1914, Талергоф. 22/4 1915 решение комиссии продлить интернирование. После войны переехал в США и приняв православие, приместился в Святотроицком монастыре в Жорданвилли, штат Нью Йорк, сотрудничал в газете «Свет» под псевдонимом Аскольдович (Газ. «Россия» за 26/9 1936). Умер в 1936 году. Был женат на Софии Мих. рожд. Ладыжинской (умерла в Сяноке в июле 1965 г.). Сын Феофил, адвокат, умер в Сяноке в 193. г.; одна дочь - фармацевтка. Проживает в Сяноке, вторая замужняя во Львове. ЦГИА 1 с. 138 (Ф.122; с.154 (В.5296)). ТА Ш, 108; 1У, 118. Альб. К., Ф., где под датой 30/4 1917 имеется его запись: «Не забудь, дорогой друг и сострадалец, что мы вместе пережили - помни, что это не бесполезно», Следует отметить, что он, будучи от рождения римо-кат. обряда, принял греческий обряд и стал искренним русским патриотом.
Р.Д. Мирович. Алфавитный указатель жертв австро-мадьярского террора во время первой мировой войны 1914-1918гг. на землях Галицкой и Буковинской Руси, в пяти книгах. Третья, значительно пополненная редакция (9047 душ). Львов, 1971
https://vk.com/doc399489626_448671712
http://personalhistory.ru/papers/talergof.txt
http://kirsoft.com.ru/skb13/KSNews_475.htm

I.
Возьми Михалю та поховай тоты книжки Качковского што машь и газеты "Лемко" и "Прикарпатскую Русь", бо теперь за то арештуютъ - можутъ и тебе забрати и што я бЪдна почну съ томъ бЪдномъ сиротомъ." Анна поцЪловала маленького Ванька, котрого держала на руцЪ.
Михаилъ, человЪкъ молодый, красивый, взглянулъ на любимую жену и слезами зайшли ему очи…
"БЪдный мы народъ, нещаслива наша земля, - чи ужъ такъ на вЪки въ неволЪ будемъ покутоватиЪ"
Поговоривши еще то о томъ, то о семъ по вечери и лягли спати.
Былъ то день 17-го октября 1914 года, когда война была уже въ полномъ ходу и когда русскіи войска побили австріяковъ подъ Красникомъ.
Въ той то часъ арестовали всЪхъ честныхъ лемковъ. Ковали, мордовали, саджали въ тюрьмы, заголоджували или вЪшали.
Съ того села въ которомъ жиль Михаилъ, забрали священника, дяка, начальника громады и склепу. Забрали ихъ въ тюрьму, до повЪтового мЪстечка, а потому волочили якъ собакъ скованыхъ по цЪлой ГаличинЪ, середъ толпъ, насмЪваній, оплевань, побоевъ.
По такихъ тортурахъ, ледво живыхъ завезли на тяжкіи мученія до Талергофу въ Стиріи.
Михаилъ зналъ, що его тая пытка не омине, но онъ холоднокровно ожидалъ своей участи: "Якъ всЪмъ такъ и мЪ, я не лучшій отъ нашего душпастыря." Одно его болЪло, - що прійдеся оставити въ военную бурю любимую жену и дволЪтного сынка.
Красивая, чорноброва, молоденька жена Михаила, Анна, была правдивымъ ангеломъ для мужа. Она сама грамотна ревно русска патріотка съ прекраснымъ сопрановымъ голосомъ, выступала на представленіяхъ въ читальни. Прекрасна она была коли выступала въ своемъ народномъ строю. Коли съ подъ народной гуньки, или сердачка вышло слово или голосъ. Чужій чоловЪкъ, присутный на представленію не хотЪлъ вЪрити, що то проста сельска женщина спЪвае, чи говорить.
Но не только на представленіяхъ или на гостинЪ она така была. Въ дома, у ней не почуешь проклятія, не почуешь нарЪкань, нЪжно отзывалась до мужа, до своего сынка, тихонька при працЪ, а въ свободной хвилЪ читае съ мужемъ газету. Читаютъ смЪшне, - они смЪются, а читаютъ сумне, про кривду народа - часто поплачутъ.
Анна видить въ своимъ человЪку друга, она его убожаеть за его любовь и доброту. Михаилъ радуеся своего женого, що она така славна - одныхъ мыслей съ нимъ. Милое тое гнЪздочко где Богъ пребывае, где любовь и спокой, но отъ, прійшовъ врагъ розогнати то, що было милымъ для людей и що отъ тысячилЪтія пахло стариною русскости.
ЦЪсари и панове выповЪли братямъ сербамъ войну, а насъ бЪдныхъ карпатороссовъ - лемковъ, сочувствуючихъ брату сербови потягли въ кайданы подъ шибеницЪ...Пропало, нЪтъ обороны, нЪтъ права. Пушки ревЪли для панской и цЪсарской славы, пулеметы грохотали, - враги несли страшну пожогу войны а всюды где прійшли, спрашивали впередъ за русскими лемками, ибо они держалися больше всЪхъ своей нацiональной идеи и церкви, и будучи вЪрными сынами Матери Руси, вразъ съ проводниками-пастырями загнали ихъ въ тюрьмы, а родины ихъ отдали подъ надзоръ полицiи, часто евреевъ, которы выскользнувшись перекупнымъ способомъ отъ службы на фронтЪ, сполняли службу доносчиковъ середъ русскихъ лемковъ.
II.
Пробудившись рано, Михаилъ помолився щиро, вздохнулъ тяженько до Бога поручаючи свое милое спокойное гнЪздочко Ему може на вЪки….. Бо-жъ война - безправіе, судьба неопредЪленная лучша смерть, - бо уже не зобачишь кривды своихъ дЪтей, ани народа - и станешь передъ Судіею справедливымъ а и милосерднымъ. Если у тебе была вЪра глубока - почитаніе Его закона, - любовь къ ближнему. Онъ тобЪ проститъ твой грЪхъ, но иначе предъ судіею военнымъ, - хотяй бы ты быль ангеломъ и самымъ Христомъ, если ты обстаешь за кривду брата, если ты хочешь называтися русскимъ, если ты выступаешь противъ тыранскихъ державныхъ законовъ - тобЪ мученія и смерть. Лекше розбойнику, грабителю - всякому другому преступнику на судЪ и въ тюрьмЪ, чЪмъ русскому патріоту достатись тамъ во время войны.
Кто же былъ на нашой Прикарпатской Руси во время войны, ктоЪне видЪлъ тЪхъ ужасовъ собственными очима, кто не поЪлся моремъ слезь истекающихъ съ безборонной груди бЪдныхъ, нагихъ, голодныхъ, нашихъ горцевь, чи то русскихъ лемковъ, чи утророссовъ, кто не бачилъ кайданъ, штыковъ, розяренныхъ жандармовь и постовъ, кто не слышпалъ рыданій женъ, дЪтей якъ на ихъ очахъ сковали ихъ невинныхъ мужей, сыновъ, за то только, що они любили свой народъ, просвЪщалися, - кто не видЪлъ якъ войска мадьярскіи палили села нашихъ бЪдныхъ горцевъ на пограничу, не позваляючи ни скота, ни хлЪба, ни лашка, съ господарства взяти - якъ бЪдны, обдерты жены, старцЪ, опухли съ голоду дЪти, розбЪглись по лЪсахъ, дивлячися съ отчаяніемъ на горЪючіи села, - якъ кормились замерзлыми голубинками и квасницей по лЪсахъ, - а позже по спаленискахъ гребли за слаленою бандуркою, котору змочену слезами горья и отчаянія проглотували..... той не знае що война, той не пойме кто ему врагь, тому нiякіи газеты, ни описы, ни образы не суть въ можности представити страшной пожоги военной.....
Выйшолъ Михаилъ на зарынокъ своего хозяйства и здыбалъ то, чого ся сподЪвалъ. Двохъ жандармовъ и чотыри жолнЪры привитали его словами - "а то часъ и на тебе москалю, отвирай хату." Ввойшли, зробили ревизію, - знайшли книжечки Качковского, газету "Лемка," - забрали все, сковали Михаила и "напшудъ маршъ". Анна увидЪвши, що настала рЪшаюча хвиля розлуки, зразу дивилася на все якъ збожеволЪла, - закаменЪла - а коли Михаила сковали, - впала въ обморокъ и мовъ мертва упала на землю. СусЪды збЪглись почали ей натирати зимною водою, зачЪмъ привели ей до памяти, Михайло скованый, на половину безпритомный, былъ уже далеко за своимъ хуторомъ. Анна не понимала, що съ нею творится - она памятала только посдЪдны слова дорогого Михаила якъ его ковали: "Прости мнЪ Анно все - Богъ съ тобою и мое сердце, ты мой досмертный другь….. " Больше мучители не соизволили ани слова сказати.
Въ безмолвіи тащили жолнЪры скованого Михаила въ незнаную даль..... Онъ не понималъ себе. Безграничный жаль и тоска за Анною и дитиною роздирали сердце, томили и убивали чувства, заливали кровью мозгъ, вытискали слези съ опухлыхъ очей, которыЪвидЪли предъ собою только ночь-ночь невЪдомой судьбы его и его любимого родинного гнЪзда. Онъ шелъ въ край чужій, ворожій, въ край войны и мученія. Онъ думалъ лишъ о своей судьбЪ, та о минувшемъ счастью. Тяжко ему пришлось побратися съ красавицею Анною, о ню добивалися молодцЪ богатшіи отъ него, но она полюбивши Михаила хотяй бЪдного, не смотрЪла за богатыми. Честнота и доброта побЪдила, - она стала его женою. Три роки щастливого мирного, милого житья проминули, - далъ имъ Богъ сынка, совсемъ похожого на Михаила, а тое еще больше роспламенило любовь Анны до своего мужа, которого она безгранично любила.
Прожиты щасливыи хвили, ставали Михаилови теперь передъ очи. Онъ видитъ свои волики, якъ они голосилися ему, когда онъ ихъ иде кормити, ему привиджуеся его полечко, якъ онъ стае до сЪйбы, трикратно крестится - помолится "Боже допомагай" и розмЪтуе зернышко Богу въ руки. Волики ходячи волочатъ земличку - пташки спЪваютъ - весело, - шумно, - жадна свЪтова злоба не заколочуе спокоя его души. Сталъ на полудне, отпрягъ волы, подалъ имъ коничу и сЪчки, самъ сЪлъ добывае съ "танистры" мериндю и споживае; а ту нова радость: - бЪжитъ его Анна съ дитяткомъ….. "Такъ намъ за тобовъ цне ся - каже Анна - што сме ту мусЪли прити." Анна принесла еще горня пареного молока, сыра и колачикъ, що оногдай Ванцьови на ярмарку купила.
Внезапно якась сила задержуе его. Якъ чорна хмара, мысль настоящого положеня, перерывае ему милы мечтанія, прошедшого и невозвратного щастья. - "Москаль - напшудъ," и Михаилъ почувствовалъ ударь кольбою въ плечи. Больно - ахъ больно! Въ груди стискае серце неутомимая боль, - ребра болятъ отъ ударенья кольбою, мозокъ покрыла хмара невЪдомой чорной будущности. - Съ сердця выдерто нЪжныи чувства любви къ женЪ, ребенку и народу.
Гонятъ впередъ - но куда?..... Новый чорныи мысли загладили его самосознаніе и онъ въ отчаяніи послушный военному абсолютизму иде впередъ.
Стали передъ дверьми тюрьмы повЪтового мЪста. Толпа любопытного народа хоче видЪти великого преступника.
- Кто то такійЪ - "москаль?" - заревЪли жиденята а за ними вся батярня жившая и кормившаяся трудомъ и хлЪбомъ того хлЪбороба. - "Москаль" - повторили "бій а бій го," и градъ каменей посыпался на Михаила. Где-кто плювалъ на него, - где-кто копнулъ.
То было першое "привитаніе" безборонного, обдертого съ права, русского мужика передъ его страданіемъ. Отворилась брама тюрьмы; новый образъ пекла отслонился, - чотырохъ жолнЪровъ вартуе двери келЪЪ, въ которой чути отъ часу до часу стоны. Отвираютъ двери передь Михайломъ и ударомъ кулака впыхаютъ его въ середину, по чЪмъ замыкаютъ двери.
Келія въ котору войшолъ Михаилъ была уже набита такими самыми преступниками якь онъ. Были тамъ русскіи хлопы, панове, священники адвокаты, докторы - всЪхъ 35 человЪкъ, которыи не хотЪли выречись имени русскій или русинъ - а которы просвЪщали и освЪдомляли народъ, що онъ не есть никЪмъ другимъ только исконы русскимъ народомъ, якимъ отъ дЪда прадЪда его называли и якими онъ самъ себе называлъ. За тое и только за тое, вязнено-мучено, мордувати и вЪшано ихъ.
Въ коротцЪ позналь Михаилъ его товариство и наколи братья недолЪ потЪшили его - онъ успокоился и принялъ на себе бремя дальшихъ страданій спокойно. Въ келіи не было ни лавки, ни стола - сЪсти не было где, бо обитель тая была призначена только на тымчасове придержанiе политичныхъ вязней.
За 24 годинъ, о першой годинЪ въ ночи отворилися двери, и войшовшій въ келію войсковый, завЪдомилъ увязненыхъ, що за 15 минуть маютъ быти всЪ готовы до вымаршу. Михаилъ не малъ съ собою ничого, быль готовъ! 24 годинъ, ни хлЪба, ни воды никто не подалъ и никто съ увязненныхь не Ълъ, - но и голоду никто не отчувалъ. Просили о воду, получали короткiй отвЪтъ: "смолы горонцей здрайцомъ ойчизни."
Выведено вязней. Ночь была холодная и дощъ падалъ. Поуставляно ихъ въ чворки - причемъ не обошлось безь штурханцей и ругань. Завели ихъ на желЪзнодорожную стацію - где мимо ночи ожидала ихъ толпа народа, щобы сполнити свой "долгъ" въ честь Австріи. Наблизился поЪздъ съ возами товаровыми (40 людей або 6Ъконей. На каждомъ съ тыхъ было написано "Здрайцы ойчизны" и "Фатерландъ верратеръ."
Въ поЪздЪ томъ Ъхало уже множество такихъ самыхъ "преступниковъ" русскихъ людей, съ цЪлого Прикарпатья, тамъ заладовано и тЪхъ 35 человЪкъ, а съ ними и Михаила.
Голодъ и холодъ томилъ мучениковъ, но легче имъ было въ своимъ добраномъ обществЪ, где были люде одной мысли, одного духа и одной горькой судьбы. Ночь переЪхали спокойно, никто не спалъ, бо не было где. За тое коли насталъ день, уже ожидали нещастныхъ новыи пытки. Толпы народа, самыхъ найгоршихъ дармоЪдовъ, ждали майже на каждой стаціи на такій поЪздъ назнаменанный подписью: "Здрайцы ойчизны" обмЪтовали каменями, безчестили нашихъ патріотовъ, влазили во время стойки поЪзда до возовъ, били безборонныхъ людей до крови. Понеже въ часЪ войны въ то время, курсовали переважно только войсковыи поЪзда, а туры такихъ поЪздовъ якъ нашъ не были опредЪлены, тожъ и нашіи страдальцы пока середъ такихъ мученій доЪхали до границЪ Моравы, - забираючи по дорозЪ численны толпы вязненныхъ русскихъ патріотовъ, - мусЪли перебыти 7 округлыхъ дней и ночей о голодЪ, холодЪ въ тяжкихъ пыткахъ. Добрались остаточно до генеральной памятной тюрьмы въ ВадовицЪ, где ихъ скомпановано съ львовскими "фератерами" и тамъ середь такихъ самыхъ обстоятельствъ пересидЪли другихъ 7 дней. Насталь день дальшой поневЪрки, - дальшой незнаной дороги. Тіи самы демонстрацiи и побойки присутствовали нашимъ патріотамъ. Но скоро поЪздъ перебилъ границю Галичины, обстоятельства змЪнились. Моравяне и Чехи страдающіи подъ игомъ мачохи славянъ Австріи, сочувствовали страдальцамъ нашимъ, никто ихъ не ругалъ, не мучилъ, - стало немножко легче. Подали хлЪба и воды добрыи люде. За два дни были уже въ ВЪдни где съ милосердія поЪздъ Червоного Креста подалъ имъ чаю и булокъ безъ вЪдомости властей войсковыхъ, бо была то ночь. По полуночи рушили дальше черезъ Семерингъ до Грацу, въ Стиріи, а съ Грацу до мЪстця заточенія - Талергофа, где нашь русскій народъ оставилъ только жертвъ! Въ ТалергофЪ въ то время было уже около 8 тысячъ вязней. Но не всЪ они были вязнями политичными. Многіи съ нихъ были переселены изъ тюрьмъ за преступленіе не политического характера, - бо были тамъ и преступники изъ Бригидокъ - и всяка збродь свЪтова. До нихъ прилучено всЪхъ нашихъ патріотовъ при чемъ они не пользовались тЪми льготами, якъ звычайны преступники. Кто приходилъ въ адъ Талергофа, долженъ былъ зразу перейти кварантану въ лошадиной стайнЪ, на гноЪ середъ хмарь насЪкомыхъ въ страсЪ и трепетЪ передъ постами, которы мовъ собаки стерегли стайню, щобы кто не бЪжалъ. Ъсти давали рано зупу съ недовареной логазы, или кукурудзы, а вечеръ чай безъ цукру и хлЪба. А позаякъ не давали начиня ни ложокъ, то рЪдко кто и тымъ поживился. Въ такихь твердыхъ обстоятельствахъ до жизни, гнали до тяжкихь роботъ, съ начала священниковъ и мірскую интеллигенцiю, а позже и русскихъ мужиковъ. ПослЪ двотыждневой кварантаны переселяли вязней по собственному усмотрЪнію, въ въ два еще лучшiи пекла а то: въ "гангеры" или до кельтовъ. "Гангеры" то были величезны забудованья, въ которыхъ помЪщались во время спокоя аэропланы, а которы въ часы военны были сторожены и до ннхъ замыкано нашихъ патріотовъ. Въ одномъ такомъ "гангарЪ", было помЪщено звижъ 2,000 человЪкъ. Народъ тамъ страдалъ найтяжше, ни постелЪ, ни бЪля, ни хлЪба одинъ при другомъ якъ селедцЪ чи стоячи, чи лежачи, съ нужды, вошей, голоду, наготы, нечистоты, болЪзней, - середъ роздираючого найтвердшому человЪку сердце - плачу, стоновъ. Умирали, умирали безъ попеченія лЪкаря, лЪкарства, родныхъ, друзей….. оставляя за собою тяжелыи страданія и слезы на Божій судъ мучителямъ, поглотившимъ ихъ жизнь.
Страшно было дивитись на тЪхъ нуждарей, на полунагихъ высохлихъ, босыхь, жаждущихъ кусника хлЪба, жаждущихъ воды, но страшнЪйше было видЪти и прислуховатися зойку мучениковъ, когда вдерлись подъ якимъ будь предлогомъ розярены жолнЪры и безъ пощады, кого подыбали били кольбами, проколювали штыками, розбивали головы, ломали ребра а всего больше во время пятнистого тифа, холеры или дезинтеріи, где той народъ численно безъ опЪки болЪлъ, тогды добивали жертвы безмилосердно ординансы. Въ такій адъ достался и нашъ Михаилъ. ЗаболЪлъ дезинтеріею, онъ былъ надъ берегомъ гроба, который майже каждого дня поглощалъ до 40 жертвъ.
III.
Коли Михаила забрали и Анна прійшла до памяти, тогда рЪшила она за все въ свЪтЪ спасати своего друга. На другій день зладила "мериндю" и поспЪшно пошла въ тюрьму, до которой она прійшла ужеЪпоздно. Михаила забрали, - лишились только за нимъ слезы по дорозЪ - и жаль вь сердци Анны розбившій ей чувства до тла. СЪла передъ дверьми тюрьмы плачучи. Кто то спросилъ ю, чего она плаче и жде, а по одержаномъ отвЪтЪ сказалъ: ,,Ъць стондъ пречъ якъ нье хцешъ и ти за нЪмъ пуйсьць. "
Ой пошла бы, пошла, если бы не маленькій Ванцьо который осталъ бы ся круглымъ сиротою…..
Съ заплакаными очима вертала бЪдна Анна до дому. Здавалось ей, що не пережіе горья своего, - она рЪшила положити руку на свою жизнь, но мысль о Ванцью и МихаилЪ, которыхъ бы оставила сиротами розбили ей и тую думку. Не долго было до вечера, якъ Анна съ тяжкою тоскою вернула до свого Ванця, до свого осироченого дому.
Такъ проходили дни за днями, война, що разъ больше розгорЪвалась, село ихъ было обсаджене войсками, по хатахъ повно австрійскихъ жолнЪровъ, на поли коней, арматъ, бо русскіи войска надближалися уже до Сянока. Анна ходила якъ полумертва, спрашивала у жолнЪровъ, чи не знаютъ, що о арештованныхъ, а коли обясняла за що ей Михаила забрано въ тюрьму, то каждый австріецъ-патріота отвЪчалъ ей, що такъ всЪ арестованы, якъ и Михаилъ, будутъ повЪшены за здраду Австріи. Здрады той Анна не могла досмотрЪти - "та чейже-жь за читанье газеты и книжочокъ Качковского, дозволеныхъ державою печатати, не повЪсятъ мого мужа" - отвЪчала. Но на тое молчалъ каждый, знаючи военное безправіе.
Тымчасомъ русскіи войска надблизились уже до села гонячи передъ собою австрiйцевъ, переважно мадьяръ до угорской границЪ.
Настала тяжка хвиля. Мадьяре видячи що не устоятъ въ борьбЪ съ русскими, цофались безъ ладу, а щобы русскіи не мали где пріютитись въ горахъ, палили села по очереди съ всЪмъ достояніемъ, т. е., худобою и хлЪбомъ, выганяючи безборонныхъ лемковъ въ лЪсы. Такъ пало жертвою огня и село Анны, а въ немъ и ей хата. Анна ледво спасла жизнь свою и Ванцья, взявши хлопчину на руки, ушла въ лЪсъ безъ кавалка хлЪба, въ одной одежи. Съ слезами на очахъ, въ отчаяніи призиралась страшному огню, въ которомъ на оденъ разъ стояла цЪла Лемковщина. Роздирающій серце плачь, зойкъ народа, рыкъ горЪющихъ коровъ, коней, трескъ огня, арматъ, свистъ куль, безладный отворотъ мадьяръ, - то чиста, адская музыка, - котора наполнила спокойный воздухъ страны. Въ горЪюче село войшли русскіи войска, имъ удалося спасти отъ огня еще 10 хатъ съ цЪлого великого села, въ томъ числЪ была и хата родичей Анны, и до нейЪвернулись они и взяли съ собою свою доньку съ Ванъцомъ, - благодарячи Бога и добрыхъ рускихъ солдатъ, що уратовали бодай дахъ надъ головою, хотяй хата была пуста, бо мадьяре, удираючи, забрали съ собою весь хлЪбъ, одежъ, а худобу загнали передъ себе.
Що-жъ робити, коли таке горе постигло цЪлый бЪдный лемковскій народъ за его щиру вЪру въ Бога и за любовь къ Руси, тажъ то не престулленіе и Богъ видитъ кривду нашу, - оповЪдали собЪ нещастныи погорЪлцы коли уже русскіи войска на добре засЪли въ нашихъ горахъ.
Анна не дбала про ничъ, - она не плакала ани за "хижою" що сгорЪла, ани за воликами, що мадьяре забрали, - ани за хлЪбомъ, що сгорЪлъ, очи ей ледво, ледво коли зайшли слезою, за то ставали въ столпъ или смотрЪли въ безконечную даль-далеко, далеко за дорогимъ другомъ, которого стратила. Хотяй русскіи солдаты узнавши о цЪлой трагедіи арестованыхъ нашихъ патріотовъ, потЪшали ей, що ихъ войска освободять заключенныхъ въ тюрьмахъ невинныхъ братей-лемковъ, - она принимала тое потЪшеніе безнадЪйно, въ груди томила ей неутолимая боль утраченого невозвратного щасту, и хотяй русскіи войска обильно заосмотрЪли погорЪлъцевъ въ хлЪбъ, поживу, одЪжъ, - тое однакъ не помогло АннЪ, не порадовало, она гдядала своего друга - она хотЪла бодай вЪсточку отъ него мати, чи онъ жіе, чи онъ здоровъ.
Такъ проминуло сЪмъ мЪсяцей въ тяжкомъ горью и ожиданью.
Въ мЪсяцЪ маю 1915, щастье военное змЪнилось въ некорысть русскихъ войскъ. Подъ наподомъ нЪмцевъ подъ Горлицами, русскiи принуждены были до отвороту - опустили и село Анны - народъ съ цЪлой Лемковщины съ боязни передъ наступающими австрійцами громадно опущалъ свои спалены гнЪзда, бо якъ оповЪдали повертаючіи, австрійскiи войска безпощадно катували лемковъ по одворотЪ русскихъ войскъ. Съ села Анны многіи люде ушли на востокъ съ русскимъ войсками, не маючи ни хлЪба, ни скота, ни хаты. Другого выходу не было. Но Анна осталась при родинЪ. Коли австрійскіи войска войшли въ село, - видъ згарищъ, нужды, плачу, безхлЪбья не дозволилъ имъ безборонныхъ, обдертыхъ съ хлЪба и майна лемковъЪкатовати, тЪмъ больше, що въ село войшли полки галицкіи и росквартировались на короткій часъ.
Середь жолнЪровъ узнали люде сусЪдного человЪка, который быль взятый до войска съ началомъ войны - Афтанаса Шолтыса. Той Афтанасъ Шолтысъ служилъ въ Грацу, а яко постъ, быль двократно высланъ въ Талергофъ пильновати вязней. Тамъ онъ позналъ Михаила съ его сусЪдного села, который яко реконвалесцентъ лежалъ въ шпитальномъ бараку. Поздоровились, побесЪдовали сдалека щобы то не впало въ око шпитальной службЪ - при чемъ Афтанасъ обЪцялъ Михаилови, що возме отъ него листъ до жены Анны, и якимъ способомъ передаетъ ей. Такъ Михаилъ зладилъ письмо обширное до своей жены и за два дни - коли Афтанасъ сновь прійшолъ до бараку больныхъ, Михаилъ вручилъ ему листъ, щобы онъ якимъ нибудь способомъ передалъ его женЪ.
Якъ разъ той Афтанасъ быль откомендированый въ походъ до Галичины, и зайшолъ ажъ до села въ которомъ жила Анна. Отнайшовши ей, далъ ей письмо отъ мужа. Она не хотЪла съ радости увЪрити словамъ Афтанаса що ей Михаилъ еще живъ. Дрожащими руками середь обильныхъ слезъ отворила она письмо, а коли зобачила першіи слова: "Люба моя жено и Ваньку милый" - она притисла паперъ до грудей, сЪла на лавку и тяженько заридала: "Онъ - ой - то онъ, - его рука писала тоты слова, которы онъ кождого дня до мя щебеталъ"….. Не могучи больше слова промовити съ радости и жалю и боязни - бо не знала о чомъ онъ пише.
"Цитъ но цить Аньцо, прочитай письмо чЪмъ скоре, што ся зъ нимъ водить" - просила ей мати Фенна. Анна отворила заплаканныи очи, открыла листъ, и читала голосно:
"Што-жъ тЪ моя Анъцичко доброго напишуЪ Далъ мЪ Господь тяжкій крестъ - но Онъ ищи тяжшій нюсъ на Голгофту - та я за Нимъ иду - но ужъ такъ ослабъ, што не могу дале ити, а подтримати не есть кому. Якъ емъ оставилъ васъ мои сиротки и мои горы, мою Лемковщину, ищимъ одной хвили не малъ спокойной, щасливой, брезъ васъ. Тяженько вороги брезъ дорогу поневЪряли насъ, били и голодували насъ, а кедесме ужъ гевъ пришли, такъ насъ до коньской стайни завели, а людей ту вшелякихъ якъ маку, а вшитко ободране и голодне, плаче и я зъ ними. Пакъ мя загнали до "гангарЪвъ" где зо два тисячи насъ было, ту тЪжъ народъ босый, голый, голодный, якъ селедцы оденъ при другимъ, безъ Ъдла, бо лемъ разъ на денъ Ъсти давали, и то жупу зъ сушеной рЪпы по хохли, ба и за то вояци по головЪ били. Зъ оттамаль насъ гнали до роботы - што ме белькиЪна бараки носили на плечахъ, а барзъ зима хляпава была, боганъчи мЪ ся подерли, томъ лемъ лашомъ ноги позакручалъ и такъ роботу тяжку сполнялъ. Быль гидъ великій а жемъ лемъ одну сорочку малъ, то мЪ ся подерла, томъ ходилъ лемъ въ гунчатку, калапъ мЪ вкрали, томъ зъ паперя шапку носилъ бо ту досъ люда такъ ходитъ зъ бЪды и о то никто не дба, лемъ абы живъ и даколи повернувъ до свого краю.
Зъ великого голоду и поневЪрки почалъ людъ хворати на дезинтерію и я захворалъ - а жемъ ужъ быль надъ ямомъ, та ня взяли до такого цельту, што веля цвинтаря зъ одкаль ужъ вшитки на тамтомъ свЪтъ ишли - и я думалъ што Богу духа отдамъ, та не буду ся мучилъ веце. Напризералъ я ся ту великому смуткови, каждого дня ховали по четердесятъ и веце народа, а кедъ команда дозваляла то ишли наши священники ховати, а якъ краснЪ спЪвали зъ нашима студентами русскима, котрыхъ гевъ до тысяча сидитъ, якъ они жалосно спЪвали, ажъ ся сердце крае, хоцъ ихъ провадило по десять вояковъ на цвинтаръ, то они таки по два разы на денъ приходили, бЪдны, босы, обдерты сами, штобы остатну прислугу отдати русскому хлопу, и того лемъ ня ту тЪшило и серце розобрало, бо барзъ велику мамъ тяготу за тобовъ, мой ангеличку, моя дорога АнцЪчко и за моимъ Ванцьомъ, што може го ужъ не буду бачилъ." Ту Анна розрыдалася на голосъ и всЪ слухавшіи листу за нею. За хвилю очутившися, вздохнула глубоко, звернула свои чорны заплаканы очи на письмо и читала дальше:
"Далъ мЪ Богъ штомъ подужалъ и засъ на векшу муку забрали. Вернулъ ся засъ до пекла на гангарахъ. О Боже мой….. я не годенъ того писати што ту было и што ищи есть, бо кедъ бы того писмо дагде зЪмали, то и я и тотъ што го бере, дыхцомъ бы ся на шибеницу достали. Гевъ сто разъ планнЪйше якъ въ томъ адЪ, што св. писмо описуе, барзъ русскій народъ мордуютъ гевъ…..ПЪшолъ я засъ до роботы, до тяженькой, а всюды зъ вояками, што кедъ бысъ подъ тягаромъ сконалъ, якъ быдля то тЪ ищи штикомъ доправлятъ а отпочати не дадутъ, ани водички не дадутъ напитися. Пришла засъ въ мЪсяцу грудню нова хворота - холера - досъ люда померло. За ньовъ пришолъ чорный тифусъ, который до мЪсяца веце чимъ полтора тысяча забралъ, а што калЪкъ натворилъЪ На тоту хворость и я занепалъ и не знамъ ци 12 ци 14 днЪвъ, якъ я барзъ ся не памяталъ. Пакъ веля розказу загнали насъ до купелЪ. Я ищи не былъ здравъ, ани на ногахъ не могъ ся устояти, анимъ одежи не малъ, бо шитко спалили, и тото гуньча штомъ остатне малъ, а же былъ снЪгъ и великій морозъ, томъ ся зъ причи стащилъ и взялъ на голеньке тЪло лахъ червоный, тай босый пЪшовъ по снЪзЪ зо вшиткима до купелЪ, а отъ бараку до купелЪ было такъ, якъ отъ насъ до поповской дебры - добрый кавалъ ходу. Въ купелЪ загнали насъ до зимного басейну а пакъ засъ до зимного бараку, брезъ снЪгъ, наго, лемъ въ тЪмъ лаху. Я ся росхворЪвъ барже, кашламъ и кольки колютъ, а найбарже въ тЪмъ боцЪ што мЪ воякъ ребро зломавъ, кедъ емъ сой пЪшовъ воды зачерпнути зъ керницы. Ту Ъсти планно даютъ, кождый хворый фасуе пугарикъ молока на денъ и кусьцЪцько хлЪба, - але суть таки ординансы при хворыхь, што за розбойництво и крадЪжъ въ криминалахъ сидЪли, та они хворыхъ обдераютъ зо шыткого кедъ лемъ чуютъ што будутъ гмерали, а молоко сами выпивають а якъ бысъ ся опомнувъ о молоко свое, то тя такъ зобютъ, што до рана ужесъ небощикъ. Анничко моя миленька, Боженькомъ тЪ ся кну, што нагонькій лежу на моей причи, но мамъ ни сороченяте лемъ тоть лахъ смертный, што ся нимъ прикрывамъ, но душечку ищи въ грЪшномъ тЪлЪ чую и при памяти емъ, и якемъ тЪ ся заклялъ на мою наготу, такъ тЪ ся кну, што тЪ теперь правду пишу, аджЪкъ послухай, якъ буду жилъ и ся зъ тобовъ и зъ Ванцьомъ на моей земличцЪ зойду, то и тебе и Ваньця выховамъ, якъ Богъ приказалъ, и св. вЪра диктуе, абы и Богу и людомъ было мило и краснЪ - што Боже допоможъ. Але кедъ бы ся Богу подабало мене забрати и ту мои кости зложити, въ чужомъ краю, такъ тЪ пишу остатне слово мое и мою волю, того же ся тримай. Вшитко што мое буде Боске а твое и Ванця, ци то земличка, ци то хижа, ци то одежа, ци збруя, ци скотъ. Но веце мЪ ся росходитъ о вашъ спокой, абысте не зазнали того, што я зазнавалъ, а кедъ ужъ намъ ту шыткимъ такъ Богъ далъ, што ся гевъ мучиме за вЪру и народъ, то треба тЪ и всему народови русскому знати, што то не за дармо и если бы сте отъ свого имени русского отступили, за тоты тяженькiи муки, што намъ на ЛемковщинЪ вороженьки наносили, то мы шытки гевъ, што зъ голоду конаме, прокляли бысме васъ на вЪки. Няй же зна и Ванько, што онъ зъ дЪда прадЪда Руснакъ-Лемко и такимъ до смерти ма быти и шытокь нашъ народъ, бо сме ся такима вродили, и такима русскима лемками маме остати и такима умерати, и тото русске мено мате варувати передъ ворогами, штобы его намъ не отобрали, хоцъ бысте такъ ся мучити мали, якъ мы гевъ ся мучиме за не. Тото сой барже памятай якъ тоту мою першу волю. Кедъ бымъ ищи живъ а малъ оказію, то тЪ подамъ брезъ дакого про себе вЪстку даяку, кедъ бымъ ту померъ, то просте Бога за мновъ, и не забудте того, кто васъ любилъ и шанувалъ и за вЪру та за русскій народъ свою голову межи ворогами положилъ. А теперь тя краснЪ и сердечнЪ поздравлямъ зъ Ванькомъ и маму и сусЪдовъ, а Пану Богу отдаю и рукомъ благословлю. МИХАИЛЪ БЕРЕЖНЫЙ."
Долго зрошала Анна той листъ слезами, занимъ завила его въ хустиня и сховала подъ грудь. ДовЪдалася бЪдненька о судьбЪ своего милого друга, - ничь ей не потЪшило, хиба тое, що еще жилъ. Ожидала отъ него еще якой вЪстки, якъ обЪцялъ, бо съ Талергофу отъ часу до часу приходили картки, то листы до краю отъ нашихъ мучениковъ и хотяй были немилосердно поперемазованы властями войсковыми, все таки ознаймляли о жизни мученика-талергофца. Отъ Михаила жена не получила письма ани разу - ей тое непокоило, она предчувала щось недоброго, - ей ся здавало, що всЪ таятъ пердъ нею якоесь горе, о которомъ знаютъ съ Талергофу а ей не хотятъ оповЪсти. Она ходила съ села до села где приходили письма съ Талергофу и пытала чи не пишутъ що о ей МихаилЪ, - но всюда ей отвЪчали, що нЪть.
Такъ ждала довго и довго ходила сумна, мовъ мертва и робота ей не ишла, уходила отъ людей, думала и думала а коли пошла въ лЪсъ, будьто за рЪщомъ, тамъ дала волю своей страпленой душЪ, зарыдала на всю грудь, выплакала потоки слезъ горя и полумертва - полупритомна вертала до дому. Она полюбила тое мЪстце плачу где ей никто не перешкаджалъ, и для того часто тамъ заходила и плакала - но люде звернули на тое увагу и заказали ей тамъ ходити,- боячись, щобы въ отчаяніи не пополнила якого зла на собЪ, - но то еще горьше повліяло на ей смутокъ, она тратила память, не могла робити, не хотЪла Ъсти. Почала Михаила глядати по стайнЪ, на подЪ, кликала его во снЪ - словомъ захованіеся ей было нехибнымъ знакомь съумашесвтія. На ню уважали, хотяй никому ничъ злого не дЪлала, бо въ загалЪ уникала людей, любила самотность, а понежеЪза нею ходили, то ей еще горше роздражняло, бо она хотЪла быти сама, щобы ей никто не перерывалъ думки о МихаилЪ.
Такъ проходили дни за днями, мЪсяцы за мЪсяцями, доки не наспЪлъ 1917 годъ. Въ томъ году въ мЪсяци маю вертали до дому талергофцы по такъ званой ,,перлюстрацiи " - перлюстрацiя тая выказала, що на пару тысячъ увязненыхъ мучениковъ, нашлось всего трехъ людей, и то не русской народности, которымъ доказано шпіонство въ некорысти Австріи. Ихь взято подъ строгшій надзоръ а нашихъ мучениковъ пересидЪвшихъ 3 лЪта вь жестокой тюрьмЪ безвинно, по большей части отослано до дому а другихъ конфиновано до ВЪдня. Сотки они за 2 мЪсяцЪ такожъ повернули.
ВЪстъ о освобожденю нашихъ мучениковъ съ Талергофа прійшла и до села Анны. Написалъ уже о пріЪздЪ и священникъ той парохіи и дякъ и начальникъ и склепаръ, бо всЪ они разомъ съ Михаиломъ были тамъ вязнены. Радость запановала въ сердцахъ сродниковъ и друзей по причинЪ поворота, дорогихъ лицъ для которыхъ не было найменьшой надЪЪ выходу. И бЪдна Анна ожидала повороту своего друга, хотяй вЪстки отъ него не мала жадной. ПріЪздъ священника и его дружины былъ назначенный на день 6-го мая. Много народа выйшло на зустрЪчъ своимъ отцамъ - и бЪдна Анна взявши за ручки Ванцья, выйшла на супротивъ Михаила…
Тяжко описати тую хвилю, коли ставъ одноконный возниця жидовскій съ страдальцами на граници села, где толпа народа съ громкимъ плачомъ витала пастарья и его дружину, жадне перо не въ состояніи отдати на паперъ тЪхъ нЪжныхъ словъ, плачу и жалю и радости бЪдныхъ опущенныхъ черезъ часъ военный безборонныхъ русскихъ лемковъ, якъ они падали на землю, цЪловали ноги страдальцевъ за вЪру и народъ. Но кто взглянулъ въ сторону, где здалека отъ толпы стояла молоденька чорноброва невЪста съ хлопчикомъ, той зобачилъ еще страшнЪйшій образъ жертвы военной въ горахъ Карпатахъ - еще большу мученицу, страдалицу, которой война забрала все достояніе, и роздерла въ дребезги прекрасну обдарену найшляхотнЪйшими чувствами душу. Тамъ стояла съ роспущенными косами въ подертой сорочцЪ, боса, съ выхудлымъ напянованымъ скорбью лицомъ, запавшими чорными очима, стиснеными до плачу губами, молода, еще недавно прекрасна жена Михаила Бережнаго - Анна..... Она не знала за чЪмъ дальше глядати, она не знала о що нытатися. Ей Михаила не было. СкаменЪвши стояла безмолвна..... пропало все..... ей щастья нема въ дружинЪ страдальцевъ съ Талергофа. АЪможе онъ еще пріЪдеЪ Може его взяли на конфинацію?..... Може еще спасется....." Не знати..... Пытатись трудно. Если отвЪтятъ, що уже не жіе - куда дЪюсь? Где наберу силъ до дальшихъ мученій? Ихъ уже въ груди нема!
Коли народъ успокоился, священникъ поднесъ посивЪлую въ тюрьмЪ голову, звернулъ заплаканы съ жалю и радости очи до своихъ парохіянъ, горячими словами поблагодарилъ за ихъ любовь и привязанность, коротко розсказалъ о минувшихъ страданіяхъ и на конецъ сказалъ: "Вертаемъ до васъ дорогіи братья, вертаемъ на славну прекрасну Лемковщину, може Господь позволитъ на той земли где мы родились, зложити свои грЪшны кости, середъ нашихъ вЪрныхъ Богу предковъ, но - не всЪ вертаемъ! Каты выдерли съ помежи насъ найдорожшого намъ брата Михаила Бережного, - тяжка тюремна робота, болЪзни, побои жолнЪровъ отняли ему жизнь, - онъ заболЪлъ послЪ пятнистого тифа воспаленіемъ легкихъ, позднЪйше навязались сухоты и скончалъ свое страданіе сей мученикъ на причЪ, безъ жмытка соломы, на твердой дошцЪ, совершенно нагій, покрытый только червоною шмагою, котора служила ему за одиноку одЪжъ за время осмомЪсячной болЪзни. Въ сентябрЪ, 1915 года достойно похоронили мы его замученое тЪло, вручили чисту душу Богу, где ему лучше чЪмъ намъ ту..... ". Ту бесЪда перервалась, бо люде заридавши за Михаиломъ поспЪшили спасати бЪдную его жену, вдову, котора по сказаныхъ словахъ душпастыря, упала мертва на землю. ТЪмъ разомъ долго ей чутили. Слабоньке тЪло не хотЪлось поддати жизни - душа не хотЪла свЪтла солнца больше видЪти. Но удалось дочутити страдалицу. Безъ чувствъ и памяти забрали люде на руки, посадили на возокъ которымъ пріЪхали талергофцы и привезли до дому.
Анна была безпритомна черезъ 5 дней. Шестого дня встала, взяла въ узелокъ хлЪба, въ кошикъ картофель, Ваньця на руки, пошла далеко за село надъ скалу садити. Вечеромъ до дому не вернула. Мати ей, Фенна, думала, що она сновь пошла въ лЪсъ плакати, тай до того уже звыкла - впрочемъ мали ей всЪ за збожеволЪлу, - думали, що пошла въ сусЪдне село. ТЪмчасомъ на другій день рано пастыри увидЪли, що долу потокомъ пливе струя крови, такъ пошли они за нею горЪ водою и зайшли до источника. Подъ высокою скалою въ плиткой водЪ на скалистыхъ каменяхъ, лежала мертва Анна, притуливши сильно руками до своей груди мертвого убитого уже Ваньця, вода зливала имъ раны на головахъ - руки и ноги были поломаны. Возвали судову комиссію, котора удостовЪривши самоубійство, казала поховати.
Забрали люде оба тЪла до хаты, положили на лавЪ обоихъ разомъ, прикрыли полотномъ. Черезъ два вечера приходилъ священникъ, служила панахиду середъ роздираючого плача парохіянъ. Третого дня началось похоронное шествіе. Ніякій достойникъ не малъ такого похорону. Коли открыли простирало съ лиця Анны, всЪ остолпенЪли которы ей передъ смертію яко исхудану, почорнЪлу, съ запавшими очима, съ лицемъ полнымъ тоски и невымовного жалю бачили, а которы ей яко збожеволЪлу знали. Теперь увидЪли ей другою, - она выглядала щастлива, уста усмЪхались солодко неначебъ знайшла своего Михаила, личко выбЪлЪло, чело выпогодилось, образъ прекрасного невинного ангела предсталъ предъ людьми. Съ многихъ грудей, вспыхнули рыданія. Въ горячихъ слезахъ высказалъ священникъ прекрасне тепле слово надъ тЪломъ съумашедшой страдалицы, - голосное рыданіе всЪхъ парохіянъ въ хатЪ и доокола хаты не позваляло долго говорити и священнику замиралъ голосъ въ грудяхъ съ сочувствуючого жалю за нещастною жертвою.
Тысячи людей середъ жалостного пЪнія "Святый Боже" сопровождало тЪла до церкви, где еще разъ священникъ сказалъ пращальное слово и по совершенію всЪхъ обрядовъ похоронныхъ вынесено тлЪнныи тЪла на вЪчное упокоеніе, - на кладбище, где середъ горячихъ молитвъ и слезь, зложено до гробу, который закрылъ предъ очима Анны злобу свЪта, несправедливость, грЪхъ, голодъ, нужду, страданія, болЪзни, печали и воздыханія.
Она глядала, глядала Михаила и знайшла его тамъ, где его загнали вороги. Теперь перенесли свое гнЪздо родинне подъ Руку Всемогущаго Творца, который не допустить ніякому врагу гнЪздо тое розогнати. Длятого ей душа, коли въ минути смерти узрЪла Михаила во дворЪхъ спокойныхъ Бога славы, она дала выраженіе радости знемощнЪлому тЪлу и вытисла на красномъ личку и устахъ блаженный усмЪхъ. Такъ распращалось съ своими горами чистое русское сердце оставивши по собЪ жаль съ которымъ мы должны нести крестъ неволЪ може и до гробу.
RBO Русско-Американскій Календарь на годъ 1923. Мученики Карпатороссы - Аскольдовичъ Талергофецъ
http://www.carpatho-russian-almanacs.org/RBO/RBOContents.php#Summons23

В. Ваврик. Маша. Картина австро-мадьярского террора в 1914 году
В числе убитых находилась также и 17-летная девушка, ученица 7 кл. гимназии, Mapия Игнатьевна Мохнацкая, дочь настоятеля прихода в с. Войтково, добромильского уезда. - Талергофский Альманах. Вып. 1, 1924
Талергофский альманах: Пропамятная книга австрийских жестокостей и насилий над карпато-русским народом во время Всемирной войны 1914-1917гг. Вып.1-4, Львов. Издание „Талергофского комитета", 1924-1932
http://www.antisys.ru/wpq/2016/09/20/гардый-п-с-военные-преступления-габсб/
http://www.zaistinu.ru/old/ukraine/church/almanah1-x.shtml
https://vk.com/doc399489626_448627015 вып.1
https://vk.com/doc399489626_448627043 вып.2
https://vk.com/doc399489626_448627083 вып.3
https://vk.com/doc399489626_448627109 вып.4
5325. Мохнацкая Мария Игнатьевна, р. 21/12 1897 в Войковой (Новый Санч), гимназистка 7-го класса сяноцкой гимназии, Войткова (Добромиль), арест. 6/9 1914, зарубана мадьярами в Перемышле 15/9 1914. Похоронена в братской могиле "44-х". ТА 1, 103 (снимок), 104, 105, 106, 107, 110, 197; Ш, 92. Глеб Соколович: Кровавые годы, с.17-24. А. Копыстянский: Наш всенародный памятник с.7,9,12,22,23. Ваврик: Талергоф, с.15,16. Ваврик: Маша. Картина австро-мадьярского террора в 1914 году (в кн. "Временник" на 1934 год, с.67-75 и отдельный оттиск). Его же: поэма "Маша" (в кн. "Временник" на 1927 год, с.162-163). Запрос деп. Стржибрного в парламенте 12/3 1918. Лясоцкий: Поляцы в австрацких обозах для уходзьцуф и интернованых, Краков, 1929, с. 86. В.Н. Лелявский: Ночные песни в Галичине, Львов, 1927. с.18-25
Р.Д. Мирович. Алфавитный указатель жертв австро-мадьярского террора во время первой мировой войны 1914 - 1918 гг. на землях Галицкой и Буковинской Руси, в пяти книгах. Третья, значительно пополненная редакция (9047 душ). Львов, 1971
https://vk.com/doc399489626_448671712
Маша. Картина австро-мадьярского террора в 1914 году
Природа Карпат трепетала ликующей жизнью; все было ею проникнуто. Каждая былинка дышала нежным шелестом, каждый листок шептал полную гармонии, радостную думу.
Начало лета 1914 года было непостижимо чудесным.
Получив свидетельство, Маша обрадовалась им очень. В нем преобладали все хорошие отметки. И не пустяки: Маша перешла в 7 класс гимназии!
Какое несказанное веселие! Шестой класс канул в пропасть прошлого. Каникулы, воля, свобода на лоне торжествующей природы манили к себе.
Простясь с подругами, Маша живо и сердечно целовалась с каждой и еще в день раздачи свидетельств выехала домой к родителям.
Маше пошел 17-ый год.
Она расцвела, как вешняя роза в Троицын день. На румяных, свежих ланитах, в карих, задумчивых очах и в очаровательной талии был заметен расцвет приближающейся весны ее жизни. От нее веело каким то мягким и тихим настроением. Черные, длинные косы она свивала по тогдашней моде в кольца на уши и в прическе делала ровный раздел, что придавало ее молоденькому девичьему лицу особую прелесть.
Город Сянок, с Дубровкою Русскою и прочими холмистыми приселками, остался позади. Поезд выехал на пригорок, а оттуда на простор полей. На нивах колосились хлеба, на лугах, покрытых пестрыми цветами, гнулась под ветерком трава. Из белых туч вырынало синее, ясное небо, освещенное ярким солнышком.
Господи Боже, что за счастье! Как любо и приятно!
Повернув лицо в сторону локомотива, Маша увидала в соседнем окне вагона миловидное лицо юноши, с ясными голубыми глазами и буйными, каштановыми волосами. Эта случайная встреча расшевелила в ее сердце какую-то таинственную тоску, новое, до сих пор неволновавшее ее, чувство.
Молодой человек улыбнулся вежливо и дал ей понять, что она ему нравится. Порывисто забилось у нее сердце, как никогда прежде, но все таки она вздохнула с облегчением. В этот миг промелькнуло через ее ум убеждение, что она еще никогда не видела более умного и симпатичного лица, чем у этого незнакомца. И тут-же явилась у нее идее: умчаться с ним, куда удастся, куда глаза глядят в широкий, прекрасный Mир. Однако как на зло, к большому ее огорчению, поезд остановился, а стройный юноша выскочил из вагона и успел ей только бросить в окно вытянутую из петлицы сюртука красную гвоздику.
И, словно алмазами, загорелся паровоз жгучими искрами и под стук колес и свист и шипение машины умчался поезд дальше. Прекрасный флирт прекратился внезапно.
Маша высела в Коростне; 13 километров она ехала бричкой в родное Войтково.
Но вот впереди засиял крест на церкви. В роскошной прикарпатской котловине, вдоль столбовой каменной дороги, раскинулось селение. Дремотная тишина медленно опускалась на уютную долину из гор и окутывала ее дымкою сероватого тумана. Последние отблески заходящего солнца гасли на верхушках сосен и елей. Над крышами крестьянских хат вился жидкий дым. Пахло цветом липы.
На встречу Маше из крыльца на подворье вышли все родные: мамаша, отец, сестры и братья. И все решительно заметили в ней разящую перемену: бывало, она, как ясочка-касаточка, щебетала о школе, подругах, пансионе, о Нине Орловой, новой учительнице русского языка, о сем, о том и всем, что только придет в память. Теперь-же она упорно сохраняла молчание и отвечала лишь на ответы, и то не хотя. Сейчас после ужина, она постоянно уходила в гостиную и в темноте любила наигрывать на рояле какую-то весьма жалобную песенку.
Однажды Маша ушла в свою комнатку еще до ужина, зажгла лампадочку с абажуром, присела на диванчике и повела кругом глазами по стенам. И удивилась: над ее кроваткою висел новый образ с изображением св. Георгия на белой, красивой лошади. Под ее ногами вился страшный дракон, из пасти которого вылетал огонь. Позади стояла девушка особенной, нужной изящности и тонкой красоты. Картина была нарисована с редким проникновением в смысл борьбы рыцаря со змеем и с большим знанием древнего быта.
Маша встала и подошла к иконе, и чудо, и диво: св. Георгий был очень похож на незнакомца, подарившего ей гвоздику. Она набожно опустилась на колени и начала шептать материнские молитвы.
И всю ночь не спала.
И так проходили дни за днями, ночи за ночами.
*
Утренняя заря.
Проснулась вселенная. Румянная улыбка загорелась на восточном небосводе. Белая тучка расплылась над землею. Вышло солнышко, и роса самоцветными изумрудами засияла на траве. В распахнутое окошко из сада струился ароматный ветерок и звал к себе на волю и простор.
Маша стояла у окна, утомленная предразсветной безсонницей, и неподвижно глядела в дивную даль. Нечаянно она вздрогнула, ибо ей почудилось, что кто-то робкой и несмелой поступью подошел к окну. Нет, никого там не было, только в кустах сирени несколько раз озвалась лягушка. Через гостиную и крыльцо она вышла в сад и по узкой дорожке, между высокой, уже дозревающей рожью, пошла по направлению Яворника Русского. Полные колосья касались ее лица, голубые васильки дергали ее юбочку.
Маша тихо вошла в лес.
Тишина звенела в ее ушах, но она продолжалась не долго. Стройно шумели ели и многочисленные мушки и укрытые птички наполняли воздух разными голосами. Эту дивную музыку нарушил писк кукушки. Хищный ястреб держал ее в своих острых когтях и крючковатым клювом клевал в голову. Перья сыпались на сучья и землю.
- Ух, поганый! - промолвила Маша и обратно по тропинке пустилась идти в родное жилище.
На холме она остановилась. От села несся тревожный звон колокола, а когда внезапно обрывался, то слышно было жужжание народа.
- Что это?
И девушка скоро побежала домой.
*
Мобилизация запасных взбудоражила не только одно Войтково, но всю Галицкую Русь. Сараево вызвало всемирную суматоху, и за последнее время событие международной жизни пошли усиленным шагом. На славян Австрийской империи пал тяжелый удар, в первую очередь на сербов и русских. Приближаясь к естественной смерти, Габсбурги пошли на пролом против Славянства, задумав его всецело поработить.
Однако это им не удалось. И сербы, и чехи, и русские не пожелали быть рабами.
Вспыхнула война со всеми зверскими инстинктами.
Дом о. Игнатия Мохнацкого, родителя Маши, во всех отношениях был славянским и русским. У него были полные издания лучших славянских писателей и всех русских классиков. Не смотря на то, что он был очень экономен, весьма охотно выдавал деньги на литературу и музыку. Но будучи священником, он отдавал кесарю кесарево.
Политикой он мало занимался. Как умный человек, он знал, что война Австрии с Россией принесет не мало горя Галицкой Руси, и он был готов на жертву. Он полагал, что ему повелят переселиться в глубь державы и спокойно ожидать конца войны. Но никогда он не думал, чтобы Австрия мучила своих граждан пытками и арестами, разстреливала и вешала их целыми тысячами лишь за то, что родились русскими.
В одно утро, когда Маша вернулась из леса, она уже не застала родного отца дома: два жандарма увезли его на крестьянской подводе из села. Рыдание семьи слышно было во всех комнатах.
Как ни странно и больно, Австрия нашла сильную поддержку в украинофильской партии; поголовно вся интеллигенция этого направления состояла на добровольной, тайной службе безпощадной, немецкой стихии.
Все семейство о. Игнатия находилось под наблюдением тайных доносчиков.
Прошел долгий, томительный месяц.
От о. Игнатия из Перемышля было получено письмо, что ему предъявляется обвинения в том, что он на исповеди уговаривал людей дать клятву на верность русскому царю и что собирал деньги на военные цели для русской армии. И австрийский суд поверил в эту чепуху.
Вечерело.
На приходстве явились три жандарма. Они перетрясли все кровати, сундуки, чемоданы, библиотеку, чердак и погреб, но не нашли ни бомб, ни спрятанных телефонов. Не нашли даже ни одной русской копейки.
Это их взбесило. Как это так? Ведь учитель видел их собственными глазами.
- Зачем вы нас тревожите? - осмелилась спросить Маша.
- Молчи! - крикнул старший жандарм. - Мы на тебя удочку имеем. По лесам, по полям бродишь, все подробности записываешь, конечно, для козаков! А ну ка с нами!
Маша стояла, как врытая. Щеки ее побледнели, губы посинели, глаза наполнились слезами, и она тихо прошептала:
- Мамочка! я боюсь этих людей.
Мать прибежала к ней, но жандармы оттолкнули ее и насильно потянули Машу на подводу.
И увезли.
- Прощайте мои мальвии, настурции, васильки и незабудки, село и лес, и все родные, и кукушка, и комнатка! Прощайте!
Августовская ночь стонала придавленным стоном.
Поле с несжатым хлебом покрылось серой пеленой. Перелески, каких много в Прикарпатской полосе между Сяном и Вигором, казались в освещении луны мглистыми туманами. Оторвавшись от других, волокнистая облачки быстро неслись по небосводу. В сырости воздуха чувствовалась таинственная глубина царящей над землею прохладной темноты.
На соломе в летней юбочке и кофточке лежала Маша. Подвода катилась по шоссейной дороге в Тростянец. И только теперь, пришедши в себя, пленница вспомнила все, что с нею произошло. Все случившееся было до того ужасно и непохоже на истину, что у нее опять закружилась голова.
- Не сон ли эго? - подумала она несколько минут спустя.
Но ее арест не был сном, а был голой, страшной правдой. Маша звала и искала помощи у звезд, у неба, но все ее молитвы были напрасны. Победу торжествовала хищная, звериная злоба жандармов, от которых несло вонючей брагой, и они смеялись так громко, что в лесу, где Пятково русское, отзывалось звучное эхо.
От боли у Маши ныло все тело. Горячка сожгла ее уста.
По полуночи подвода въехала в Бирчу и остановилась напротив суда. Сбежалась толпа. Усатые солдаты подошли с фонарями.
И пошла солдатская потеха с безстыжей руганью и уличными шутками. Эта ночь была для Маши ночью ужаса, а вся вселенная развалиной. Не на ком и не на чем было ей опереться, и она поняла, что ей предстоит испытать пропасть человеческой подлости и насилия.
Ибо люди стали бесами.
Из суда вышел высокий, рыжий офицер с грубым, широким лицом. Под его сонными глазами на выдававшихся углами скулах чернели по два кирпичных пятна. Увидев трех дюжих жандармов и одну девушку, он пришел в бешеный гнев и велел отвести ее в тюремную камеру, а жандармов позвал к себе.
В камере на полу лежало несколько крестьян.
Светало.
Не нарушая молчание, какое царило в тюрьме, Маша присела на скамейке в углу и, склонив измученную голову на грязную стену, уснула.
И приснился ей ужасно мнительный сон: большой город на большой реке. На улицах неподвижный туман черно-желтого цвета. С воем и криками копошится толпа вперед и назад, и тут и там раздаются тяжелые вздохи. Из канала, точно из вулкана, вырывается высоким столбом огонь; из огня выбегает громадной величины зверь, и топчет, и поедает и разрывает в куски толпу. Разинув страшную пасть, он прямо мчится к Маше. Она хочет убегать, да не может. Бьется сердце, млеют ноги, и она кричит, что мочи...
*
Мне очень часто делают критики упреки, почему не пишу бодро, весело, а постоянно плачу, но разве при моей теме можно смеяться? Нет, я не могу смеяться, когда вспомню Машу, эту печальную голубку Карпат.
Вот она проснулась и почувствовала в голове сильную боль, попросила у крестьян воды, но воды не было. Вдруг открылась дверь, и в камеру вошел молодой жандарм и накрепко перевязал крестьян и Машу железной цепью.
Маша зарыдала. Жандарм крикнул на нее ошеломляющим голосом и перевязанную громадку потянул за собою на двор. Тяжко было идти, железо ломало кости. Лай и насмешки сопровождали влекомых.
Эх ты, путь-дороженька вдоль Вигора! Круто ты вьешься у высоких холмов и скалистых обрывов! Пекуч твой камень, когда его обжарит летнее солнце! Едка твоя пыль, взметенная вихрем и бьющая в глаза! Далеко разстояние села от села, и в безлюдии погибай без помощи!
У Маши избились летние ботинки и босыми ногами она прошла через Рыботычи в Добромиль; шла два дня и две ночи.
Каким желанным уютом казался Маше товарный вагон после этой тернистой дороги! Однако не долго она в нем ехала. В Нижанковичах поезд остановился, и арестантам велено уходить из вагона - опять на пыльную дорогу, на жгучее солнце, на смех солдат, на вой толпы.
О, горе невольным!
За Нижанковичами, над блестящей излучиной потока, стояла каменная статуя с изображением великомученицы Варвары. Здесь остановил жандарм пленных на ночлег. Маша, бездомная сиротка, припала к земле и, орошая ее слезами, целовала горячими устами.
Тут впервые проснулась в ее сердце пламенная любовь к родной кормилице - к земле отцов и дедов. Она казалась ей недостижимой, как звезда на далеком небе. Маша чувствовала в своем существе часть тихой ночи, шелест полей и гор, сияние солнца, дыхание рощ, мощную связь с ветхими крестами на деревянных церквах и таинственную струю стона поневоленного народа.
- О Русь моя! Какая ты несчастная, бедная! - думала она, не отдавая себе отчета в том, что сама была живым олицетворением своей седой родины.
*
Принахмурилась земля. Вдали прогремело, молния окаймила западный край небосвода. Неистовый вихрь средь тучи пыли, поднятой с дороги, нес листья и солому с опрокинутых подвод. Всполошенные лошади бежали по полю. Из-под колес разбитых подвод вытягивали руки рыдающие дети и женщины, кричали старики. Это беженцы, оставившие родные места.
Война! И целые селения уходили, куда очи глядели.
Маша прижалась к статуе, ожидая чего-то страшного. Но буря миновала, не бросив на засушенную землю ни капли дождя. Из золотистых грядок летучих облаков выкатилось чистое, ясное солнце.
Жандарм приказал подыматься. Пленники вышли на дорогу, ведущую в крепость Перемышля. Чем ближе подходили они к городу, тем пестрее от толпы, солдат, лошадей, возов становились все к нему подходы.
Начался трагический, крестный путь Маши и всех с нею перевязанных цепьями и веревками. Со всех сторон несся кровожадный, бешенный гул люто возбужденной толпы.
*
Чтобы пощадить тебя, читатель, и себя не мучить, приспешаю окончание печальной повести сжатой справочкой, заимствованной из „пропамятной книги австрийских жестокостей, изуверств и насилий над карпато-русским народом во время всемирной войны".
Перемышль в лихорадке. Рев, визг, свист, гул сплелись в дьявольский хаос. Сражение на линии Янов-Городок окончилось поражением австрийской армии. В 2 часа дня толпа накинулась на проходивших под конвоем арестованных русских. Улица огласилась стонами и криками.
Девушка пала на колени перед Распятием, находившимся на углу дома и, подняв к нему руки, воскликнула:
- Мать Божья, спаси нас!
И точно чудо-диво! На белом, игривом коне, словно св. Георгий, из-за угла примчался молоденький офицер. Маша в трепетной истоме устремила на него свои полные отчаяния глаза.
И что?
В красивом молоденьком офицере она узнала незнакомца, подарившего ей на разъезде возле Коростна красную гвоздику.
- Неужели это он? Спасение! Богоматерь не забыла меня - мелькнуло в ее безутешной голове.
Однако и на этот раз ошиблась Маша. „Рыцарь" вытянул из кармана брюк блескучий револьвер и выстрелил из него в несчастную девушку. Черный платок слетел с головы; косы высыпались на грудь.
Маша пала на землю. В ее ушах зашумело и загудело; ей казалось, что тысячи незримых рук тянутся к ней, и в ее уме все перемешалось: и мать, и отец, и сестры, и братья, и незнакомец из вагона, и гвоздика, и св. Георгий, и дракон, пышущий огнем, и девушка у белой лошади, и сон в Бирчанской тюрьме, и статуя у Нижанкович и гром; и опрокинутая телега, и вопль детей.
И жгучий огонь объял ее со всех сторон. Она слышала точно сквозь сон, как топтали кони острыми копытами тела убитых, как в невыносимой тоске рыдали и стонали мужчины и женщины, как неистово кричали солдаты и с ними вся звериная толпа.
А Русь роняла свои неотрадные слезы. Оказалось, что растерзанных в этот злопамятный день, 15-го сентября, было 48 человек. В их числе находилась и Маша.
Может быть, неодин, прочитав смутную повесть, подумает, что напрасно призывала Маша в помощь Богородицу, напрасно была влюблена в св. Георгия, напрасно целовала землю, у статуи великомученицы Варвары, подумает и станет сомневаться в том, что в Mиpе существует святое, справедливое Провидение. Не за чем сомневаться! За мучения не одной только Mapии Мохнацкой, но за многие тысячи таких-же мучениц, как она, постигла Австрию заслуженная кара: она распалась, как порохно, и ею на Галицкой Руси уже теперь никто не интересуется. А душа Маши светится над Карпатами лучезарной зорькой, ее имя все чаще слышится на народных вечах, все глубже оно проникает в недра народа; и придет время, когда народный певец споет про нее вечную, звучную думу.
Дыниска возле Равы Русской, 30-ое июля 1933
***
В 1930-е годы повесть Василия Ваврика «Маша» в виде пьесы ставилась в некоторых театрах Галичины. После 1939 года она была запрещена советской властью, как подрывающая ее политику украинизации. Пьеса была не просто снята с репертуара, но и вычеркнута из театральной истории, тем более, что автор был не только сторонником «реакционного» карпато-русизма и западнорусизма, а еще из бывших белых офицеров. В современной Украине, имя автора как и его произведения вообще под строжайшим запретом.
В.Р. Ваврик. Маша. Картина австро-мадьярского террора в 1914 году. Львов, 1933, 8с.
http://zapadrus.su/ruslit/hudlbib/1064-v-r-vavrik-masha.html
Свободное Слово Карпатской Руси
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_736.htm
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_779.htm
https://vk.com/club150601794
https://www.facebook.com/groups/113791315933149/
Переписка ССКР со своими читателями по национальному вопросу
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_780.htm
Украинизация южной и западной Руси
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_781.htm
Продолжение
http://sinsam.kirsoft.com.ru/KSNews_785.htm

  


СТАТИСТИКА